Макс Жеребчевский: «Я от страха делаю всякие чудеса»
Сегодня 80 лет исполняется художнику Максу Жеребчевскому, создавшему незабываемые образы для мультфильмов «Рикки-Тикки-Тави», «Бременские музыканты», «Синяя птица» и др. Его отец был соратником Щорса, мать - ученицей Рахманинова, а сам Жеребчевский стал замечательным художником-мультипликатором во многом по случайности. Или это была судьба? О работе над "Бременскими музыкантами", дружбе с Василием Ливановым , любви к музыке и ненависти к глупой цензуре Жеребчевский рассказал корреспонденту "Кино-театра.ру" Марии Терещенко.
Макс Соломонович, почему вы занялись мультипликацией? Я не знаю, это все как-то случайно. Наверное, судьба. Кино меня поражало с детства. Я же давно родился, когда кино еще было событием. Первое мое художественное впечатление – это Чарли Чаплин . Он меня потряс просто. Рисовал, как все дети в детстве. Правда, очень рано начал лепить. Пластилин мне купили родители, и я лепил разные штучки и довольно, говорят, хорошо.
А кто были родители? Мама была пианисткой. Она из Лодзи уехала в Киев, чтобы там учиться у профессора Владимира Пухальского в Консерватории. Там у нее преподавал Рахманинов , а однокурсником был Владимир Горовиц. А потом все закрылось на Революцию. И она уже не работала по специальности, только дома играла. А папа был революционером. Был такой революционный командир Щорс, если помните. Так вот папа был с ним и принимал в партию многих людей, которые потом сделали большие карьеры политические. Например, сталинского министра Зверева. Но потом кто-то написал какой-то донос, и отца исключили из партии, еще при Ленине. Через год тех, кто его исключил, расстреляли, а папу стали звать обратно, ошибка, мол, вышла. Но он не пошел. В идеях он не разочаровался, - всегда верующий был, но разочаровался в политике.
Помните начало своей художественной жизни? Моей первой художественной работой был портрет товарища Сталина. Я его нарисовал лет в 12-13 масляными красками на доске, на которой мама тесто раскатывала. Я тогда страшно любил военную форму, а как раз во время войны погоны ввели, и я помню, такое на меня все это впечатление произвело, что я чуть не лопался от счастья, когда видел эти погоны. Красоту их. Так что все это я изобразил на доске: погоны, ордена, форму и усы. Я абсолютно не учился, но Сталин оказался очень похож. А был у нас такой знакомый - участковый милиционер Мурашов. Он пришел к нам, мама гордо показала портрет – вот какой сын гениальный, он же вдруг страшно помрачнел и спросил ледяным тоном: «А разрешение есть?» Мы, конечно, все были очень запуганы посадками. Каждый день ждали, и слушали шаги на лестнице, за кем пришли. Так что мы тут же портрет спрятали и никому больше не показывали. Потом отец повел меня в художественную школу: была такая МСХШ напротив Третьяковки, вроде как при Академии художеств. Эта школа официально называлась «школа одаренных детей», а неофициально - «школа одаренных родителей». Потому что дети были все знаменитых людей. И все были очень культурные, образованные подготовленные. А у меня папа был не очень грамотный даже. Говорил, что из-за революции некогда учиться было. Зато он был строителем, а строитель – нужным человеком. Он пришел к директору школы обещал сделать ремонт, и меня приняли, хотя я был абсолютно не готов. Сначала было трудно, меня даже как-то на второй год оставили из-за неуспеваемости по рисованию. Но дальше я выправился и школу окончил с пятеркой.
Почему выбор пал на отделение мультипликации ВГИКа? Я собирался поступать в Суриковский институт. Но тогда приходили как раз много бывших фронтовиков, и их принимали в первую очередь, почти без экзаменов, а меня каждый раз задвигали. Я три раза поступал, но так и не поступил в этот Суриковский. Короче, поступил во ВГИК. Очень хорошо поступил, так что мог выбирать факультет. Сначала записался на натурное кино. Там преподавал Борис Дубровский . Я к нему попал, он очень стал меня опекать, но я почувствовал прямо на первом семестре, что это не мое дело. Не хочу я заниматься декорациями. Я вообще думал, что по окончании ВГИКа займусь книжной графикой. А так как мультипликация близка к книжному иллюстрированию, то я сразу после первого семестра распрощался с Дубровским и перешел на мультипликацию.
Нам дали пролонгацию, месяца два-три на переделку, но, по-моему, мы даже зарплату не получали. И дирекция, надо сказать, после первой неудачи очень скептически относилась до поры до времени. Но потом директор попросил показать ему рабочий материал. А у нас как раз была Атаманша с пляской на бочке. И мы ему показали черновые пробы. Я помню, он подскочил до потолка и орал «Здорово!» Так и пошло, все здорово. Подобрались мультипликаторы великолепные. Музыка. И исполнение. В первом – Олег Анофриев , а во втором – Магомаев . Так сошлось, что все компоненты фильма, весь его фундамент – все было на высшем уровне. Раз в жизни такое бывает – подарок Всевышнего.
Но вы же не сделали фильма на музыку Хренникова? Мы тогда пытались с моим приятелем сценаристом Володей Головановым что-то сделать. Он стал писать сценарий, я думал, как поставить, и оба пришли к выводу, что… не пишется, не придумывается. Музыка такая симпатичная была, но сермяжная. Кажется, для спектакля в Вахтанговском театре была написана. Так что мы решили делать Стравинского . У него среди ранних произведений была сказка «Солдат и черт». А Стравинский был не в чести у политбюро, его не любила советская власть. Тем не менее начали делать «Солдат и черт». Я в нерабочее время стал делать эскизы, разработал эту сказку. И подал под тем соусом, что это русское народное искусство. Послали сценарий опять же в главк. А там сидел тот же Павлёнок. И Павлёнок сказал, чтобы этого больше не было никогда.