Море белого цвета и шифер, летящий с крыш
А какое-то время спустя, я просыпаюсь и обнаруживаю себя в раю. Потому что только в раю может так нежно и яростно пахнуть корицей, апельсинами, дымом и ещё чем-то упоительно жареным – неужели котлетами? Господи, Твоя воля.В комнате горят разноцветные свечи, на люстре под потолком болтается плюшевый Санта с верёвочной лестницей и мешком, оконное стекло залеплено бумажными снежинками. Настоящая рождественская галлюцинация, не кот начхал. В камине сварливо потрескивают сырые поленья, купленные на заправке – ясно теперь, откуда дым. - Нет дыма без огня, - говорю я вслух. - Надо же, не помер, - радуется Томка. – А мы уже возомнили себя богатыми наследниками и начали делить твои чистые носки. До драки, впрочем, пока не дошло, потому что у Йонки что-то там невовремя закипело. А теперь, получается, и драться незачем, ничего нам не светит. Бедные мы сиротки. Ни один богатый дядюшка так и не помер! Поучительная рождественская сказка с печальным концом.Томка сидит в кресле, поставленном в изголовье моего одра. В руках у Томки какой-то бурый мохнатый ужас, больше всего похожий на шкуру неубитого медведя – вон как шевелится. Впрочем, приглядевшись, я узнаю в буром ужасе свой старый меховой плед. А шевелится он потому, что коты поймали тот конец, который свисает на пол, и теперь убивают. Томка тянет плед на себя и одновременно тычет в него большущей, чуть ли не сапожной иглой. Что эти трое вытворяют с бедным заслуженным стариком? Впрочем, ладно. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы продолжало мерещиться. С Томкой хорошо.- Кружку воды тебе подать? – спрашивает Томка. - Если что, я могу.И протягивает кружку. Красную, керамическую. У меня такой, вроде, нет.- Это подарок, - говорит Томка. – Что подарить на Рождество умирающему другу, вот вопрос! Решили привезти тебе кружку воды. Ту самую, ради которой заводят жён, детей, внуков и этих, ну как их. - Кого?- Ннннуууу. Этих! Шуринов, деверей, золовок и свояков. И прочий институт семьи. Мы решили, что тебе эта кружка должна достаться даром, без предварительных страданий.- Прекрати травить умирающего холодным оксидом водорода! – вопит Йонка. Он врывается к нам из кухни с кастрюлей наперевес. Над кастрюлей клубится божественный пар. К гадалке не ходи, Йонка сварил глинтвейн. Я залпом допиваю воду и протягиваю Йонке красную кружку. Говорю:- Вообще-то, у меня обычная простуда. Зря вы так подорвались.- Конечно, зря, - кивает Йонка. – Обычная простуда, остроумно замаскировавшаяся под воспаление лёгких. Ты вообще отвратительный симулянт. Видеть тебя не могу.Блин. Откуда он всё знает?- Элементарно, Ватсон, - говорит Томка. – Во всём виноват врач. Вернее, виновата.- Что за врач?- Доктор Эрика. Со «Скорой», которая к тебе приезжала. Она тебя и заложила. Мы же вместе танцуем, а ты к нам пару раз приходил посмотреть. Ты её не узнал, а она тебя – да. И позвонила мне: какой кошмар, твой знакомый в больницу ехать отказывается, телефоны родственников не даёт, что делать, что делать?- В больницу свою пусть сами едут, - говорю я. – Какая может быть больница, когда у меня коты. Вместо родственников. А Ленкин телефон я никому не дам даже под пытками. Она до этой поездки почти год дни считала. И кстати, билет у неё с фиксированной датой, не факт, что сможет раньше времени вернуться. Только с ума сходить будет. Не надо её сейчас дёргать. - Мы тоже так подумали, - кивает Томка. – И не стали ей звонить.- А вместо этого приехали дать тебе в глаз, - сердито говорит Йонка. – Потому что уж мне-то ты позвонить мог. Я не на краю света. И билет из Берлина стоит копейки. - Я. - Бум! Йонка снова подносит кулак к моему лицу. Такова жизнь: стоит немного ослабнуть, и лучший друг тут же примчится из-за тридевяти земель, чтобы безнаказанно тебя избивать. И насильственно поить глинтвейном собственного приготовления. Божественным, как всё, что выходит из Йонкиных рук. - Не слушай его, - говорит Томка. – На самом деле, мы надеялись, что ты помер и примчались делить твои носки и котов. Пока Ленка, как дура, лезет на свою Махараштру, или как там эта штука на самом деле называется, я намеревалась отжать Бесика. Такой у тебя хороший плюшевый Бес!Бес бросает терзать плед и смотрит на Томку влюблёнными глазами. Он явно не против похищения. Ну я ему покажу! Неделю никакой курицы, одни консервы. Не-де-лю! Так наказывают предателей.Я залпом выпиваю глинтвейн и снова протягиваю Йонке кружку.- Ну и здоров же ты винище жрать! – радуется он. – Как есть симулянт.- Наливай. Такова моя последняя воля, - говорю я.Комната начинает кружиться, медленно, как разгоняющаяся карусель. Сил всё-таки пока совсем нет. И это почему-то смешно. - Если ты не сожрёшь хотя бы одну котлету, я тебя прокляну, - говорит Йонка. Чёртова карусель немедленно останавливается. Йонке надо идти в шаманы. Будет исцелять умирающих наложением своих чудотворных котлет. Сколько народу спасёт – заранее страшно подумать. Перенаселения не миновать.- Всего одну?! – спрашиваю я. - То есть, я правильно понимаю, что вы специально приехали хрен знает откуда морить меня голодом?- По-моему, он действительно симулянт, - озабоченно говорит Томка. – Не видать мне Беса, как собственных ушей. Ну хоть одеяло ему испортила. Пустячок, а приятно.- Вот да, кстати. Что ты сделала с моим одеялом?- Пока ничего. Я в процессе. Это будет костюм. - Что?!- Костюм чудовища.- Какого чудовища?!- Сложно пока сказать что-то определённое. Какого получится. Я, ты знаешь, не очень хорошо шью. Зато вдохновенно. Не рычи. Мы привезли тебе новый плед, в сто раз краше. Полосатый, как всё самое лучшее в твоём доме. В смысле, как коты. Ты им сейчас укрыт.Я и правда укрыт – поверх прочих трёх одеял - зелёным шерстяным пледом, причём не клетчатым, как это у них обычно заведено, а полосатым. Полоски тонкие, бежевые и синие. Красивый плед. Но зачем. - Зачем мне новый плед? – спрашиваю я. - Это мистическая история, - говорит Томка.- Я бы даже сказал, эзотерическая, - подхватывает Йонка. – Штука в том, что с нами в аэропорт ехал старый китаец. Сидел напротив в электричке. Очень общительный. Легко переходил с немецкого на английский и обратно; ужас в том, что оба языка в его исполнении звучали как всё тот же китайский. Мы разобрали всего несколько фраз. Сперва: «Красивый мальчик». Приятно думать, что он говорил обо мне, но на самом деле, по вагону носился какой-то толстый малыш. Потом дед сказал что-то вроде: «Праздник к счастью». А под конец: «Зелёное одеяло». Уж не знаю, о чём мы в это время, по его мнению, беседовали. И допускаю, что мы неправильно его поняли. Но на всякий случай решили считать китайца добрым пророком и, скитаясь по аэропорту, купили тебе первое попавшееся зелёное одеяло. Чтобы уж точно «праздник к счастью». Хотя «красивый мальчик» - это у нас всё-таки я.- Да не вопрос, - с набитым ртом мычу я. – Это поэтому Томка шьёт костюм чудовища? Чтобы красоту твою несказанную от людей скрывать? Чтобы не сглазили?- Ещё чего, - хмурится Томка. – Обойдётся! Я себе шью. Потому что с Рождеством уже всё ясно, сравнительно легко отделались. Снежинок тебе настрогали, Санту на люстре повесили по приговору суда Линча, жратвы наготовили. - Мы пахали, - ядовито вставляет Йонка.- Я лук чистила!- Точно. Извини.- То-то же. Но впереди у нас гораздо более суровое испытание: Новый год. Ты нетранспортабелен, следовательно, мы остаёмся тут. Я уже сто лет Новый год дома не встречала. Всё время куда-нибудь уматываю. В чужом городе Новый год меня не бесит. И вообще не считается. Как будто и не наступал! Но если уж мы всё равно приехали, значит устроим карнавал. Чтобы всё по-честному.- Надеюсь, не доживу, - говорю я, картинно откидываясь на подушки. Боюсь, с куском котлеты во рту это выглядит недостаточно убедительно.Будем честны, это выглядит настолько неубедительно, что Томка хихикает, а Йонка расплывается в улыбке. Я молодец.- У меня есть тельняшка, - говорит Йонка. – И платок с черепами. Буду пиратом. Всю жизнь мечтал. - Тогда я буду штормом, - говорю я. – Для этого даже специального костюма не надо. Вы вырядитесь, как придурки и устроите дискотеку, а я буду на вас рычать. И бушевать. Рвать и метать!- Будешь новогодним штормом? Зашибись! – радуется Йонка. - А сил хватит?- Балла на четыре - хоть сейчас. Но ещё две. нет, лучше три котлеты, и выдам вам все десять. Море белого цвета и шифер, летящий с крыш. Самое удивительное, что я почти не вру. Таковы последствия несанкционированного вторжения этих прекрасных захватчиков в мою дурацкую ватную полужизнь. Дружба, как и война, - думаю я, - дана нам для мобилизации всех ресурсов. Человек - такая ленивая скотина, что пока жареный петух в жопу не клюнет, ни за что не мобилизуется. А будет лежать на мягком диване и плевать в потолок. Впрочем, нет, даже плевать не будет, это слишком утомительное занятие, практически спорт. Зато глад, мор, война и прочие неприятности, даже в самом локальном масштабе, способствуют мгновенному преображению сонного тюфяка в супергероя, бойкого, деловитого и, как правило, довольно несчастного. Поэтому уносите, не берём! Зачем нам война и мор, когда есть друзья, внезапное появление которых приводит ровно к такому же результату, но сопровождается радостью. Вот для чего мы нужны друг другу – прямо сейчас и вообще.Дружба, - думаю я, - это такая весёлая война, на которой мы все, конечно, однажды погибнем, не вопрос. Но счастливыми и, наверное, очень нескоро. И хорошо бы в один день.- Эй! – тормошит меня Йонка. – Ты чего притих?- Я думаю.- О господи. Так и знал, что без осложнений не обойдётся.Показываю ему кулак. Будем считать, это и есть обещанные четыре балла: флюгер крутится беспрерывно, гнутся тонкие ветви деревьев, ветер подымает пыль и мелкие бумажки. Хулы не будет.
Они прыгают вокруг меня, хохочут и тормошат, чистят мандарины, по очереди заворачиваются в мой старый плед, спорят, где следует пришивать глаза чудовища, и сколько их будет штук. В конце концов, сходятся на девяти – хорошее число. Йонка отправляется на кухню варить вторую порцию глинтвейна, и тут, на самом интересном месте, я засыпаю, как последний дурак. Так внезапно, как будто Морфей слетел с катушек и расстрелял меня в упор, а потом долго, почти сладострастно добивал контрольными выстрелами в каждую из сотни моих огнедышащих голов.Впрочем, это уже, наверное, просто сон.И вообще всё.
«Всё - просто сон», думаю я, проснувшись. За окном с какой-то неуместной июльской лихостью светит декабрьское солнце; похоже, оно и само смущено собственной выходкой, но от этого делается ещё ярче. В комнате прибрано, только немного пыльно – не удивительно, если учесть, сколько дней я не в форме. А коты не умеют включать пылесос, так уж мне с ними не повезло. Зато дрыхнуть они мастера. Чучмек у меня под боком, Бес, как всегда, в ногах.Всё как всегда.И никакого Санты на люстре, и никаких снежинок на окне. Надо же, ничего себе сон!Или всё-таки нет?Осторожно спускаю ноги с кровати, обеими руками опираюсь на неё, встаю. На этом месте, согласно сложившейся в последние дни традиции, у меня должна начать кружиться голова. И она действительно кружится, но как-то неуверенно. Не вкладывая в это действие душу. Неужели выздоравливаю? Ай да я! Впрочем, главный молодец у нас не я, а Йонка с Томкой. Очень удачно они мне приснились. Или всё-таки не приснились? А удавленник Санта тогда где?У Холмса случались загадки на одну трубку. И у меня тоже на одну трубку – телефонную. То есть, даже курить не обязательно, вот как повезло.
- Ты чего в такую рань звонишь? Случилось что-то?Голос у Йонки хриплый и недовольный. А на самом деле, просто сонный. «Такая рань» - это у нас десять утра. Впрочем, в Берлине всё-таки только девять. А у человека отпуск. А я у нас, следовательно – свинья. А вовсе не великий детектив с телефонной трубкой.Ладно, пусть.- Извини, - говорю я. – Только один вопрос: вы с Томкой в Берлине?- Вчера, вроде, были здесь, – бурчит он. – Последнее, что я помню – Томка тащит меня в трамвай, а я точно знаю, что нам нужен другой номер, но никак не могу сообразить, на каком языке ей это объяснить. Но вроде сейчас вокруг стены, и над головой потолок. То есть, на улице я не остался. Уже хорошо. Сейчас разберусь, что там с Томкой. - Ни фига себе вы Рождество отметили, - смеюсь я.- Да, ничего так. Культурно отдохнули, - соглашается он. – Так ты что, поздравить меня звонишь? Или просто соскучился – вот прям с раннего утра?- И первое, и второе, - говорю я. – А ещё потому, что вы мне сегодня снились. Неважно. Потом расскажу. Давай, спи дальше.- Давай, - соглашается он.
А я снова усаживаюсь на кровать и растерянно озираюсь по сторонам. Надо же, всё-таки приснились! И при этом я помню всё, практически слово в слово. И даже почему-то до сих пор явственно сыт от котлет, которых, получается, тоже не было. Ну и дела. От изумления я думаю так громко, что Чучмек недовольно мякает во сне, а Бес начинает мурлыкать, не просыпаясь. У него к этому делу врождённый талант. Тянусь к ним двумя руками, чтобы погладить сразу обоих, и только теперь обнаруживаю, что коты улеглись поверх зелёного пледа. Полосатого, как они сами. Но как, Холмс?!- Извини, - говорит Йонка.Он стоит на пороге, эффектно закутанный в растерзанные останки моего мехового одеяла. К той части, которая, согласно замыслу великого модельера Томки, вероятно, считается головой чудовища и закрывает половину хитрющей Йонкиной рожи, пришиты три неизвестно откуда отрезанных помпона, большая деревянная пуговица, другая, поменьше, две половинки зверски разрезанной мочалки, комок золотой фольги, зелёный ёлочный шар. Наверное, всё это и есть девять глаз, обетованные нам вчера. Несказанная красота.Но откуда тут взялся Йонка? Они же в Берлине. Я сам только что звонил. - Томка поехала спать домой, - говорит он. – А я пригрелся на кухне. Там у тебя отличный диван. Твёрдый, короткий, просто мечта аскета. И все кастрюли рядом, а их близость меня успокаивает, ты знаешь.- Но. - Извини, - повторяет Йонка. – Просто я хорошо знаю, какая тут звукоизоляция. Всё, что делается в кухне, отлично слышно у твоей соседки, зато в комнате – ни черта. В старых домах вообще очень странная акустика. Невозможно было не воспользоваться. Непреодолимый соблазн.- И ты. - Ну а как ты думаешь, зачем мы с Томкой замели следы? – ухмыляется этот самозванец. – Когда ещё удастся прикинуться чьим-то чудесным сном? - Таааак, - говорю я. – Море белого цвета. И шифер, летящий с крыш.Йонка мотает дурацкой меховой башкой чудовища, под которой помещается его собственная, ещё более дурацкая.- Пыль и мелкие бумажки, дружище. Пыль и мелкие бумажки – максимум!
У меня была такая непростая техническая задача: задействовать хотя бы по одной теме от каждого. И это, в общем, получилось. Тут у нас: "шили костюм чудовища и хохотали" от Нины, "новый зелёный плед" от Кэти, "в этом доме всё полосатое" от Лоры, "Попасть в шторм на новый год? Зашибись!" и "старый китаец" (правда, не рассеянный и не таксист) от Сап Са Дэ, "лимон, мандарин, киви" от Чениха, "красная керамическая кружка" от Стрейнджера и даже в каком-то смысле "Гениальный сыщик в поисках выхода" от Костика (очень хотелось втиснуть ещё и енота, но у героя был не настолько жестокий бред).
Я не назначаю рецензентов, потому что понимать и растолковывать в этом тексте особо нечего. Он - просто признание в любви. Адресное и одновременно безадресное, всё как мы любим.Привет.