ХРАНИТЕЛЬ ОГНЯ ГЕОРГИЙ ШЕНГЕЛИ
Дух литературы есть дух вечного взрыва и вечного обновления. В этих условиях сохранение литературной традиции есть не что иное, как наблюдение за тем, чтобы самые взрывы не разрушали бы механизма. Таким образом, литературный консерватизм ничего общего не имеет с литературной реакцией. Его цель - вовсе не прекращение тех маленьких взрывов или революций, которыми литература движется, а как раз наоборот - сохранение тех условий, в которых такие взрывы могут происходить безостановочно, беспрепятственно и целесообразно. Литературный консерватор есть вечный поджигатель: хранитель огня, а не его угаситель.
Владислав Ходасевич
Как пишутся стихи?
У каждого пишущего, без сомнения, есть свой ответ. У меня это происходит почти всегда так: внутри себя я начинаю слышать некую мелодию, иногда выраженную явно, иногда - смутно, но всегда это какой-то звук, который тревожит и выводит в слово. Я начинаю наугад подбирать слова - так, чтобы их сочетание каким-то образом "укладывалось" в мелодию. Иногда этого удаётся достичь сразу, иногда - только после долгих и не до конца осознаваемых поисков. Когда же этот первый шаг сделан, когда некое подобие стихотворной строки получилось, с более или менее угаданным ритмом (всего лучше - если удаётся выйти на определённый стихотворный размер), я почти наивно задумываюсь: что бы это могло означать? с чем в реальной жизни это может быть связано? Порой для того, чтобы дать самому себе более или менее внятный ответ, приходится как бы на ощупь искать продолжение первой "получившейся" строки; здесь вообще много иррационального. И самое непонятное - это инициация, то есть начало звучания: почему оно возникает? За редкими исключениями, не знаю.
Редкие же исключения относятся к тем случаям, когда свои стихи инициируются чужими, прочитанными только что или давно, на которые возник резонанс. Я глубочайшим образом убеждён, что поэзия - вообще искусство акустическое, и воздействие, которое испытывает читатель (слушатель) от звучания стиха, его ритмики, рифменных перекличек, других звуковых составляющих, начинается ещё до того, как указанный читатель или слушатель начнёт воспринимать заложенный в стихотворении смысл. Так вот, иногда акустический, а затем эмоциональный и смысловой резонанс от прочувствования стихов другого поэта рождает собственные стихи.
Так в разные годы появлялись у меня стихотворения, отличительным признаком которых становилась чужая строка, вынесенная в эпиграф. Был даже единичный случай, когда из двух строк Александра Вертинского родилась большая поэма Двойник. А несколько раз моё переживание прочитанного воплощалось в целый стихотворный цикл. Так 1991 году возник цикл Перечитывая "Доктора Живаго" (здесь, конечно, было совместное воздействие стихов и прозы). Так в 2000-м и в 2001-м годах на свет явились циклы Эпиграфы из Ревича и Ямбы (по мотивам Владислава Ходасевича). Причём, если в первом случае каждое из 7 стихотворений, составивших цикл, "выросло" из конкретных строчек Александра Ревича, то во втором отзвуки и мотивы стихотворений Ходасевича лишь "мерцали" в глубине моих стихов.
А в октябре 2003 года написался цикл Вослед строке Шенгели, который здесь впервые предъявляется читателю. Его построение таково, что каждое моё стихотворение начинается со строки Георгия Шенгели и продолжается в размере этой строки. Когда же все семь стихотворений были написаны, я усмотрел в них некий общий стержень, или подобие сюжета, и расположил их в цикле сообразно своему ощущению.
Но почему именно сейчас протянулась ниточка к Шенгели?
Возвращаюсь мысленно в далёкий уже 1954-й год, когда я стал студентом физмата Киевского педагогического института. Едва ли не в первый месяц своего студенчества я наткнулся в библиотеке на тонкую пожелтевшую книжечку о технике стихосложения; думаю, что у 17-летнего юноши интерес к этой сфере не слишком противоречит изучению физики и математики. Имя автора - Георгий Шенгели - мне тогда ничего не говорило. Названия за давностью лет не помню, но вряд ли это был Трактат о русском стихе, скорее - Практическое стиховедение, потому что очень уж легко она воспринималась. Я забрал книжку домой и не возвращал почти год, благо, никто и не требовал. Сильно подозреваю, что я был за долгие годы её единственным читателем, потому что некоторые страницы оказались неразрезанными.
Внимательное изучение небольшой брошюры в течение целого года дало свои плоды. Когда много лет спустя я проходил школу поэтического ученичества у Анисима Кронгауза, он несколько раз полушутя давал мне задания, которые в давние дни задавал в Литинституте своим студентам Илья Сельвинский; всякий раз их исполнение не составляло для меня особых трудностей. Говорю об этом, естественно, не для похвальбы, а только для констатации давнего и прочного знакомства с Шенгели - теоретиком стиха.
Потом, если не ошибаюсь, в конце 60-х довелось мне прочитать байроновского Дон Жуана в переводе Г.Шенгели. Скажу честно, что, отдавая должное масштабам этой переводческой работы, я был не очень впечатлён самим текстом. Возможно, повлияло уже сложившееся у меня в то время убеждение, что поэзия вообще не поддаётся переводу; но это отдельная тема, обсуждение которой увело бы сильно в сторону.
Что же касается оригинального поэтического творчества Шенгели, то, к стыду своему, я практически его не знал, за исключением нескольких случайных стихотворений. И продолжалось это до 1997 года, когда я жил уже в Израиле. В одном из телефонных разговоров мой добрый друг Александр Ревич сказал мне: - Здесь у нас вышел том Шенгели, подготовленный Вадимом Перельмутером, и это издание меняет всю историю русской поэзии ХХ века: великим придётся потесниться и впустить в свои ряды ещё одного замечательного поэта… Через месяц-другой Иноходец Георгия Шенгели уже лежал на моём столе, и с того времени эта книга читается и перечитывается мною без преувеличения непрерывно. Попробую объяснить, почему это произошло.
Так сложилось, что во второй половине ХХ века русская поэзия стала полем противоборства между сторонниками классического стиха, с одной стороны, и представителями концептуализма, постмодернизма и всяких прочих -измов. По этим вопросам исписаны горы бумаги, сломано множество копий, с каждой стороны в дело вовлечены академики и профессора от литературы, как российские, так и иноземные. То, глядишь, высокой поэзией объявляются иронически-пародийные тексты, лучшее место для которых - страничка юмора в газете. То читателя убеждают, что он, дескать, тёмен, если не способен восхищаться конструкциями, ведущими свою генеалогию от знаменитых дыр бул щыл… То стихи классиков подвергают "спрессовыванию" с целью извлечения сухого остатка смысла и утверждают затем, что всё остальное в этих классических текстах - не более чем ненужные украшения… Любому человеку, имеющему отношение к созданию поэтических текстов, приходится рано или поздно определиться: с кем ты?
Не пытаюсь делать секрета из своих убеждений. По своему мироощущению и мировосприятию я прирождённый "классицист". Мне представляется, что русский классический стих, при всех идеологических издержках советской эпохи, настолько ещё не исчерпал своих выразительных возможностей, что внедрение в практику стихосложения постмодернистских изысков вызывает только горестное недоумение. А что ещё может вызвать опус наподобие такого вот:
. пусть - так поются! это наше счастье что таких можем представлять! -
но есть - не только представляемое: есть светлое один - в любой поляне:
как важно это для меня! -
то рода свет (одно и то же гласное:
поет - во всех местах в лесу его один и тот же Бог).
Есть любители разгадывать ребусы, я не из их числа. И не я один. Вот реакция Иосифа Бродского; с замечательной иронией высказался он по поводу автора только что приведенного текста, одного из лидеров российского поэтического авангарда: ". я совершенно не понимаю, почему он пишет по-русски, он может писать по-немецки, на суахили, там не связано это ни с какой дисциплиной. "
Но даже тогда, когда твои убеждения тверды, случается, что всё-таки прогибаешься под напором высоколобых авторитетов, серьёзно и глубокомысленно рассуждающих о том, что поэзия, дескать, никакого отношения к духовной жизни человека не имеет. Это, говорят они, всего лишь одна из форм интеллектуальной игры, а игра, как известно, ведётся по тем правилам, которые игроки сами для себя установили. Возразить трудно: если это действительно только игра, то имеют право. Поневоле ищешь опоры в творчестве и высказываниях мастеров прошлого и настоящего, которые тебе представляются авторитетными. Таким мастером, обладателем высокой профессиональной дисциплины, рыцарем классической поэзии без страха и упрёка, хранителем её огня предстал передо мной Георгий Шенгели.
С удивлением и одновременно с радостью я обнаружил, что при всём различии наших поэтических почерков Шенгели очень мне родственен в основах подхода к созданию стихотворного текста. Его ритмические ходы всегда выверены, рифмы (если это не белый стих) точны и неординарны, звучание стиха выразительно, но не нарочито, содержание не затуманивается преднамеренно, чтобы создать иллюзию бездонной глубины, которая на деле частенько оборачивается очередным новым платьем короля. Как точно заметил М.Гаспаров - поэт проясняет мир - в этом его настоящее призвание, по крайней мере, для Шенгели. При этом Шенгели избегает политических банальностей, на которые были так падки многие очень популярные и вовсе не бесталанные советские поэты. Его реакция на злободневность, если таковая имеет место, всегда пропущена не только через себя, через своё существо, но и через историческое видение истинно культурного человека, который ощущает себя своим и в древней Элладе, и в средневековой Византии. Этим я вовсе не хочу сказать, что, мол, смотрите - и я такой. Но быть честным в своей поэзии, писать не для рыночного успеха, а для того, чтобы попытаться разобраться в себе и в окружающей действительности, надеясь на резонанс в душе предполагаемого читателя, - вот кредо, которому я стараюсь быть верным, как был ему верен Георгий Шенгели.
Мне очень близок Шенгели и тогда, когда он, анализируя поэзию Маяковского, безусловно, гениально одарённого поэта, называет её поэзией люмпен-мещанства, а революцию в поэзии, произведенную Маяковским, - анти-культурной революцией. Но анти-культурная революция, как справедливо пишет В.Перельмутер во вступительной статье к Иноходцу, не может не быть анти-человеческой, какие бы замечательные задачи и цели она ни провозглашала, как бы красноречивы ни были её глашатаи. Не побоюсь продолжить эту мысль, связав её с острым до крайности высказыванием Станислава Лема из его эссе Провокация. "Зло многообразней добра, - пишет Лем. - Встречаются идеологи-абстракционисты кровопролития, которые сами не обидят и мухи, но есть и практики-натуралисты, убивающие с удовольствием, хотя и лишённые дара оправдывать преступление. Нацизм сплотил в своём государстве тех и других, так как нуждался в них одинаково. Он, как и пристало современному инициатору человекоубийства, лицемерил и при этом держался на двух китах: на этике зла и на эстетике китча, безвкусицы".
Мне представляется, что и та безвкусица, та анти-культура, которую активно пропагандирует своими творениями современный постмодернизм, далеко не так безобидна, как это может показаться. Казалось бы, ну кому мешает произвольное разрушение формы стиха, или внесение в стихи нарочитой бессмыслицы, или эпатажное использование ненормативной лексики, или попросту нигилистическое осмеяние и передразнивание каких-то важных и серьёзных вещей? Если смотреть в корень, то это пропаганда вседозволенности в эстетике, откуда один шаг к ней же и в этике. Ибо здание общечеловеческой культуры возводилось веками и тысячелетиями, а взорвать его можно в короткий срок, особенно если взрывы на почве литературы и искусства подкреплять взрывами в автобусах и самолётах.
Разрушать легко, строить - тяжело. Георгий Шенгели был среди строителей, более того, он был далеко не рядовым строителем в русской поэзии, его наследство - грандиозно, и мне доставляет радость осваивать его и следовать ему.
ВОСЛЕД СТРОКЕ ШЕНГЕЛИ
Цикл стихотворений
1. Время - только знаки циферблата. Наши судьбы - вечность или блиц? То, чем жизнь воистину богата, не имеет временных границ.
Что мне эр искусственные стены, что мне дат сплошной металлолом, если я живу одновременно в будущем, сегодня и в былом?
Дар небесный - видеть мир без грима и без временнoго ярлыка. Бог един, и время неделимо, в каждый миг впрессованы века.
2. Сундуки в наклейках пёстрых, на наклейках - южный остров, сине море, белый пляж. Очень давний, очень странный, очевидно, иностранный, в детстве виданный багаж.
Чей - не знаю, не сказали; был случайно на вокзале - с мамой, что ли? - столько лет. Серы стены, и платформы, и служивых униформы - вдруг такой слепящий цвет!
Жизнь по-своему занятна: в чём-то главном непонятна, в остальном - весьма проста. Говорим, что жребий выпал, а глядишь, диктуют выбор звуки, запахи, цвета.
Осознаю через годы, что не знал тогда свободы, ибо цвета был лишён. Сундуки в наклейках пёстрых - вышла притча не по росту: то ли правда, то ли сон.
3. Ветер с юга и солнце с востока - и заварится адская взвесь, чьи повадки влияют жестоко на людей, поселившихся здесь.
Это только одно испытанье из числа ежедневных почти, и природы былой воспитанье лишь мешает на этом пути.
Сохнут корни и рушатся стены, рвутся связи; проходят года, но герой не уходит со сцены, ибо выход один - в никуда,
ибо правда в спокойном ответе: положение дел таково - места нет на огромной планете, где б по-доброму ждали его.
4. Виноградная гроздь натюрмортом легла на фаянс, дополняя собой два граната и спелый инжир, и всему вопреки нам даёт дополнительный шанс убедиться, что мир, где живём, - замечательный мир.
Мир, где плавают рыбы и быстро летят облака, и проносятся серны, и волны пускаются в пляс, - мир, который без нас обошёлся бы наверняка, но поскольку мы есть, благосклонно приемлет и нас.
Только надобно помнить, что ты не хозяин, а гость: ты пришёл и уйдёшь, и едва ли останется след. . На цветастый фаянс положи виноградную гроздь и подумай о чём-то, чему и названия нет.
5. Я к минувшему стал равнодушен… Так ли это? Наверное, так. Летний вечер назойливо душен, и его принимаешь как знак, что в мозгу приключилась поломка, и меня не тревожат теперь декабря голубая позёмка и размокшего марта капель.
Огрузневший, с больными ногами и уже совершенно седой, я себя не маню берегами над оставшейся сзади водой. Я устал от придуманных странствий, ибо в нашей системе планет могут быть возвращенья в пространстве, возвращений во времени нет.
Всё, что в жизни суровой и жёсткой мы ещё пересилить должны, будет здесь, на земельной полоске в эпицентре грядущей войны. И минувшее больше не снится, только память, грустя о былом, вверх поднимется белою птицей и прощально помашет крылом.
6. Необжитая пустая квартира, дом не достроен, забор и не начат - это остатки угасшего мира, где сохранились лишь вера и лира, только они ещё что-то да значат.
Мебель убогая с миру по нитке - ложе скрипучее, стол, табуретки; чашки без блюдец, да чайник на плитке, да на столе рукописные свитки под пятачком бесполезной розетки.
Щепок подброшу, чтоб чайник согрелся, чаю попьём и пойдём погуляем там, где лежат бесполезные рельсы: мы - пассажиры последнего рейса, больше не ездить нам даже трамваем.
Вечером гости придут понемногу - время убить, от тоски подлечиться. Свитки тогда призовём на подмогу или совместно помолимся Богу: может, Он скажет, что дальше случится.
Когда-нибудь здесь чудный будет город - просторный, чистый и в садах весёлых; в нём, что такое нищета и голод, придётся изучать в начальных школах.
Когда-нибудь построят акведуки, высокие сверкающие башни, и все на свете хвори и недуги в учебниках пометят: "день вчерашний".
Ну, а пока что кучка уцелевших с такими же налаживает связи, вокруг жилья уничтожая плеши, к себе не допуская лжи и грязи.
И постепенно подрастают дети и добрый мир находят за порогом. Когда-нибудь сумеют люди эти собрать цивилизацию по крохам,
заводы возведут и стадионы, но во главу поставят знаки свитка, поскольку будут знать определённо, что это их последняя попытка.
Мы понапрасну мирозданье сердим и заставляем Бога сокрушаться: Господь, конечно, очень милосерден, но может и не дать другого шанса.