Лидия Чуковская. Дорога из дорог
Сегодня 110 лет со дня рождения Лидии Корнеевны Чуковской
Приблизительное время чтения: 4 мин.
Фото Александра Карзанова
Совместный проект журналов «Фома» и «Новый мир» — рубрика «Строфы» Павла Крючкова, з аместителя главного редактора и заведующего отдела поэзии «Нового мира» .
В архиве поэта и филолога Валентина Берестова сохранилась маленькая рукопись под названием «Благодарность». Ныне этот текст доступен широкому читателю благодаря интернет-сайту «Отдав искусству жизнь без сдачи». Большое сетевое собрание посвящено легендарному и трудолюбивому семейству Чуковских. Текст Валентина Дмитриевича — о Лидии Корнеевне. Он знал её ещё со своей юности, ещё с Ташкента.
«…Как мне кажется, всю свою жизнь она была поэтом. Это проявлялось не только в том, что Лидия Чуковская писала стихи, но и в том, что стихи классиков нашей поэзии буквально не сходили с ее уст, со страниц любой ее работы. Даже умирая, она читала Блока. За столь долгую жизнь она могла бы написать намного больше стихов, чем оставила нам. Но дело тут не в горестных обстоятельствах времени. Просто для выражения своих чувств ей обычно хватало любимых стихов других поэтов — от Гавриила Державина до Владимира Корнилова. Свои стихи она писала лишь тогда, когда чувствовала, что никто другой таких стихов не писал и не напишет».
Читатель наших «Строф» может почувствовать это, прочитав четыре строчки 1983 года из цикла, посвященного отцу («Дом»), и — согласиться с Берестовым: таких стихов в русской поэзии еще не было. В последние годы жизни Лидии Корнеевны её дочь просила маму закончить «Записки об Анне Ахматовой», которые так и не были завершены. И в очередной раз на эти уговоры мама ответила: «А мне дороже всего те читатели, которые любят мои стихи». И это удивительно, ведь таких читателей и слушателей было и есть — совсем немного. К счастью, среди них были поэты: Анна Ахматова, Борис Пастернак, Инна Лиснянская, Лариса Миллер. Вот — Берестов.
…Не знаю, был ли я дорог ей как читатель, но стихи эти любил и люблю. Дважды писал о них при её жизни. Помню, пылко назвал их однажды поэтическим молитвенником той, что всегда считала себя неверующей. В этой возвышенно-строгой, драматичной и чистой лирике — её живая душа, которая, повторю вослед за Берестовым — «не знает возрастов, а лишь удивляется им».
Рисунок Марии Заикиной
* * * Какую я очередь выстояла – Припомнить и то тяжело, Какой холодиной неистовой Мне бедные руки свело. Какими пустынными стонами Сквозь шум городской он пророс, Далекими, смутно знакомыми, — Бензином пропахший мороз! Какие там мысли обронены И ветром гудят в проводах. Какие там судьбы схоронены В широких безмолвных снегах.
* * * В один прекрасный день я все долги отдам, Все письма напишу, на все звонки отвечу, Все дыры зачиню и все работы сдам — И медленно пойду к тебе навстречу. Там будет мост — дорога из дорог — Цветущая большими фонарями. И на перилах снег. И кто б подумать мог? Зима и тишина, и звёздный хор над нами!
* * * …Опять чужая слава Стучит в окно и манит на простор. И затевает важный, величавый, А в сущности базарный разговор. Мне с вашей славой не пристало знаться. Ее замашки мне не по нутру. Мне б на твое молчанье отозваться, Мой дальний брат, мой неизвестный друг. Величественных строек коммунизма Строитель жалкий, отщепенец, раб, Тобою всласть натешилась отчизна, — Мой дальний друг, мой неизвестный брат! Я для тебя вынашиваю слово. День ото дня седее голова. Губами шевелю — и снова, снова Жгут губы мне, не прозвучав, слова.
* * * Маленькая, немощная лира. Вроде блюдца или скалки, что ли. И на ней сыграть печали мира! Голосом ее кричать от боли. Неприметный голос, неказистый, Еле слышный, сброшенный со счета. Ну и что же! Был бы только чистый. Остальное не моя забота.
Слушая радио
На Олимпийских играх в Монреале Кому-то первенства не удержать. Кому-то не дали. Кому-то дали. Олимп! А я? Ни плавать, ни бежать!
Другой игрой в монастыре зелёном Я занята под грохот тишины. И присягала я не стадионам. Мне никаких медалей не должны.
* * * Мой день расчислен по минутам. Но что теперь мне делать с ним — С удавом этим, с этим спрутом, Со днем расчисленным моим?
Так дней теперь осталось мало, Что не поймешь, куда спешить? За что хвататься? За начало?
Когда минут я не считала, Когда растратчицей бывала, И это называлось — жить…
Из цикла «Дом» (отцу)
[1]
Ночные поиски очков Посереди подушек жёстких. Ночные призраки шагов Над головой — шагов отцовских. Его бессонницы и сны, Его забавы и смятенья В причудливом переплетенье В той комнате погребены. А стол его упёрся в грудь Мою — могильною плитою, И мне ни охнуть, ни вздохнуть, Ни встать под тяжестью такою, — Под бременем его труда, И вдохновения, и горя, И тех легчайших дней, когда Мы, босиком, на лодке, в море.
[2]
Я ещё на престоле, я сторожем в доме твоём. Дом и я — есть надежда, что вместе мы, вместе умрём. Ну, а если умру я, а дом твой останется жить, Я с ближайшего облака буду его сторожить.