Николай Караев. “Довлатов”: писатель среди людей
Споры о том, хороший ли писатель Довлатов, еще ведутся, но с тем, что он классик (может быть, даже последний) русской литературы, никто уже не спорит. А классику, конечно, полагается культурный саркофаг — в форме мемуаров, биографий, фестивалей, экранизаций и фильмов-байопиков. До сего момента у нас уже был байопик о Довлатове в Эстонии — “Конец прекрасной эпохи” Станислава Говорухина; герой фильма носит другую фамилию, но все воспринимают его только как Довлатова, смешивая автора и персонажа. Теперь появился фильм о Довлатове в Ленинграде. Осталось снять кино о Довлатове в Америке — и получится трилогия. Сколько в этих лентах собственно героя — вопрос скорее несущественный. Вновь и вновь стоит повторять вслед за Набоковым: все, что тебе говорится, по сути тройственно — истолковано рассказчиком, перетолковано слушателем, а главное, утаено от обоих покойным героем рассказа…
Трудно быть Довлатовым
Тех, кто знал и знает Довлатова только по его текстам, фильм Алексея Германа-младшего поразит тотальным несовпадением интонаций. Довлатову как никому важен был юмор. Говорят, в жизни он был совсем не весельчаком, напротив, производил впечатление человека, вечно погруженного в тоску и депрессию; можно заняться психоанализом на коленке и сказать, что юмор был для него своего рода бомбоубежищем. Или, наоборот, сказать, что тексты Довлатова не были бы столь легки, если б не было легкости в его душе. А уж какое он там производил впечатление на окружающих — для писателя дело десятое.
Так или иначе, Довлатов, судя по книгам, воспринимал свою жизнь с юмором. Герман-младший воспринимает жизнь Довлатова без юмора. Имеет право, тем более, что речь идет об эпохе, которая постфактум кажется совершенно не смешной — не такой, как сталинская, но все-таки. Однако диссонанс налицо. Самые смешные цитаты из Довлатова в фильме Германа удивительным образом теряют заряд не-уныния, не-тоски, не-депрессии. Как угрюмец Довлатов умудрялся из подобного сора выращивать такую траву — остается только догадываться.
Дело, разумеется, в оптике, в восприятии. Не секрет, что Алексей Герман-младший унаследовал киноинтонацию — сознательно или бессознательно — от отца. “Довлатов” по интонации похож, конечно, на предыдущие фильмы режиссера, больше всего на “Гарпастум” — там были любовь и богемные разговоры во время войны (как позабыть Гошу Куценко в роли Блока!), здесь — богемные разговоры и любовь во время зимы. Но еще больше “Довлатов” перекликается с “Трудно быть богом” — не повестью Стругацких, а экранизацией ее, осуществленной Алексеем Германом-старшим. Тема та же самая: образованный человек среди варваров; инопланетянин среди туземцев; интеллигент среди мещан; ну или — как героиня “Дневника его жены” Алексея Учителя едко бросает Ивану Бунину — писатель среди людей.
Довлатов в исполнении Милана Марича — и правда какой-то “иной среди чужих”. Он ходит по Ленинграду абсолютно чуждым советскому строю элементом — чуждым даже не идеологически, а (если вспомнить знаменитую реплику Андрея Синявского, который вынужденно покинет СССР в 1973-м) стилистически. Он одевается нормально, то есть стильно и изящно, а вокруг ходят “люди социализма”, о которой Жванецкий говорил: “В одежде ужасен, без одежды страшен”. Довлатов читает писателей, о которых никто не слышал; он представляется девушке “Франц Кафка”, и та жмет руку, не ощущая никакого подвоха. Он мыслями в идеальном мире, в мире литературы, но его мысли почти никого не интересуют. Окружающее пространство стыдно и невыносимо, перенасыщено глупостью, пошлостью, абсурдом. Довлатов — не супермен, не рыцарь, чтобы им противостоять. Он,
ровно как Румата у Стругацких, старается быть наблюдателем — и в конце концов, ровно как Румата, срывается. Отличие только в том, что Румата, озверев, убивает кучу народа, а Довлатов всего лишь посылает робким матом нового “хозяина жизни”. Ну да не суть.
“Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав…”
Мироощущение, в общем, понятное — мессианско-депрессивное самоощущение засланности в этот мир из какого-то другого, точнее всего выраженное, может быть, Бродским в “Конце прекрасной эпохи” (1969): “Я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов второсортной державы, связавшейся с этой…” (сравните более позднюю строчку из песни Бориса Гребенщикова: “Я устал быть послом рок-н-ролла в неритмичной стране”). Ну и далее, часто цитируемое: “Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, к сожалению, трудно”. Вот и в фильме великий Бродский (Артур Бесчастный) говорит совсем еще не великому Довлатову: “Язык — единственное, что выжило. Ты знаешь, мне кажется, мы последнее поколение, которое может спасти русскую литературу…”
На что Довлатов спрашивает: “Иосиф, где можно большую куклу купить?” Речь о кукле для дочери Кати. Бродский, весь погруженный в себя, отворачивается, ни слова не говоря, и уходит в полумрак.
Такой вот проблеск — увы, один из немногих, — другого Довлатова, куда более знакомого нам, читателям. Да, депрессия, да, мессианство, да, инаковость, — но если бы ими все и заканчивалось, это была бы совсем другая история, куда более пошлая и банальная. Потому что ощущать себя культуртрегером, носителем культуры, среди быдловатого населения — пошлейшая история из всех. Снобизм, если он хочет стать искусством, имеет право на существование только в одном виде: несерьезном, предельно самоироничном, даже самопародийном. Характерно, что Герман-младший лишает Довлатова этой части его личности точно так же, как Герман-старший выхолостил из “Трудно быть богом” Стругацких весь юмор, всю легкость, без которой тяжесть трагедии становится как физически невыносимой, так и пафосно искусственной.
Жизнь сочетает трагедию и комедию неразрывно, и лучшее искусство отражает то и другое; это понимали такие разные люди и писатели. как Стругацкие, Ремарк, Джойс, Набоков, Довлатов. Герман-младший, судя по его фильмам, этого не видит просто вот в упор. Он снимает чистую трагедию — и неминуемо делает Довлатова “писателем среди людей”, по сути — юберменшем среди унтерменшей. В фильме “Трудно быть богом” Герман-старший усилил разницу между Руматой и обитателями средневекового Арканара любопытным приемом: население Арканара в подавляющем большинстве вроде что-то и говорит, но если прислушаться, услышишь глоссолалию — бессмысленные слова и звуки, ритмичные, но не более того. В “Довлатове” применен почти тот же самый прием. “Мне не нравится Блок, — говорит актер, изображающий какого-то русского классика, — что у него за Христос в белом венчике из роз? Белые розы — это ведь символ нашей советской свадьбы…” “Простите, что?” — переспрашивает Довлатов, полагая, что ослышался.
Да, сложно спорить с тем, что люди подчас именно так и говорят. И что в советское застойное время такая глоссолалия была распространена особенно широко (хотя где ее нет? хоть Дональда Трампа послушайте, хоть Юргена Лиги). И что именно она зачастую служила Довлатову материалом для его текстов.