Лидия Чащина: «Любовь Шукшина — это измена и драки»
«Василий Шукшин был многогранен и многолик. Но ко мне он повернулся таким лицом, что врагу не пожелаешь! Для меня Шукшин — это первая рюмка водки, первая сигарета, первая оплеуха, первый аборт, первая подлость и унижение, с которыми я столкнулась в жизни», — вспоминает вторая жена Василия Шукшина.
От нашего почти пятилетнего брака с Василием Шукшиным не осталось ничего материального: ни детей, ни имущества, ни писем, ни даже совместных фотографий… Нашего с Васей ребенка я рожать не стала — и эта боль до сих пор меня не отпускает.
Имущества у нас с ним не было никакого — в те времена Вася переживал самый неустроенный период своей жизни. А что касается писем и фотографий — расставаясь с Шукшиным, я изорвала их и бросила клочки ему в лицо…
Когда я слышу от кого-то — вот, мол, читал я тут намедни рассказы Шукшина и плакал, отвечаю: «Ну и плачьте дальше! Но не заставляйте меня разделять ваше восторженное отношение к этому человеку». Уже около пятидесяти лет прошло с того момента, как мы с Васей расстались, злость прошла, а обида и горечь останутся до конца моих дней. И говорить, как другие его женщины, что я была с ним счастлива, не могу. Большой талант и большая боль за народ, за Россию — все это у Васи было настоящее, не напускное.
Другое дело, что любить Россию в целом, наверное, легче, чем одного конкретного человека. И что можно унижать и обманывать свою жену, но лить слезы о судьбе русской бабы… Шукшин мог расплакаться, читая есенинское стихотворение, но когда я на его глазах чуть не умерла от тяжелейшего гриппа-испанки, он проявил редкое равнодушие… Он был многогранен и многолик. Но ко мне повернулся таким лицом, что врагу не пожелаешь! Для меня Шукшин — это первая рюмка водки, первая сигарета, первая оплеуха, первый аборт, первая подлость и унижение, с которыми я столкнулась в жизни. Мне этот человек не сделал ничего хорошего, не подарил даже ни одного цветка в жизни, и я никогда не поверю ни одной женщине, что она была счастлива с Шукшиным. Никогда! Я слишком хорошо знаю его. Подобные утверждения — это лишь дань его таланту, его популярности…
Возможно, я бы и сама не продержалась с ним так долго, если бы все вокруг не кричали: «Это такой талант!
Он человек от сохи! Он удивительный!» У нас ведь таланту все простительно… Впрочем, когда я с Васей познакомилась, не предполагала, что вскоре о нем так заговорят. Мы все тогда были студентами ВГИКа, все равны. И кому предстояло стать гением, а кому — сгинуть в потоке жизни, кто же знал?
Итак, общежитие ВГИКа, пятый этаж. Огромные коридоры и с двух сторон кухни. На одной из кухонь Кира Муратова варит кашу, и тут же я выглядываю в коридор, поджидаю девчонок. Они должны принести мне продуктов из магазина. И вот на кухню заходит коренастый, взъерошенный парень в сапогах, галифе и гимнастерке, подпоясанной ремнем.
Как сейчас помню жест, каким Вася расправлял складки этой гимнастерки: проводил руками с живота за спину. Именно это он со смущенным видом проделал, увидев меня. Как он потом вспоминал: «Увидел и обалдел! У меня по телу прошла дрожь…» Вернувшись в комнату, Вася стал думать, как ко мне подойти. А как может режиссер познакомиться с актрисой? Конечно, он дал мне сценарий своего дипломного фильма «Из Лебяжьего сообщают», предложил роль, заведомо зная, что она не моя и я ее не сыграю. Так все и началось… В это время я встречалась с одним летчиком, который мне все цветы дарил, фрукты. У Шукшина была совершенно другая манера ухаживать, довольно дикая. Главный ее элемент — бутылка водки в кармане, или портвейна, или перцовки. Но почему-то я выбрала именно его, а летчик получил от ворот поворот. И это при том, что Вася тогда был совершенно невыгодным женихом — без прописки, без жилья, без ясных перспектив.
Слава, популярность, положение в отечественном кинематографе — все это случилось с ним позже, уже без меня. А пока у Васи в активе роли в фильмах «Два Федора» и «Простая история» плюс огромное желание любой ценой пробиться в Москве. Помню, как он старался произвести на меня впечатление. Пригласил на премьеру «Простой истории», бахвалился, что, мол, Нонка Мордюкова к нему неровно дышит. Я много раз думала, чем же он меня взял? Ответ один: со своей наглостью, со своим животным началом самца, Васька схватил меня, не спрашивая, и понес! А я, совершенно не готовая к жизни, мало еще что понимающая девочка, не имела сил ему сопротивляться.
Нужно было видеть меня в 1959 году, когда я приехала из подмосковной Каширы в Москву поступать во ВГИК.
Кровь с молоком, в сарафане и белых носочках — наивная провинциалка, которая на весь этот сказочный мир режиссеров и актеров смотрит широко раскрытыми глазами. Помню, как в коридоре ВГИКа я встретила цокающую на каблучках Люсю Гурченко — она показалась мне совершенно неземным созданием! А красавица Жанна Болотова, поступавшая вместе со мной! Я таких никогда и не видела… Наверное, благодаря тому, с каким искренним восторгом я смотрела по сторонам, меня саму и взяли. В первый год во ВГИКе меня звали «теленок». Я попала на курс к самому Герасимову. Проучившись несколько месяцев, на уроке танцев повредила колено, в результате — гипс, реабилитация, и мне пришлось взять академический отпуск на год. Но роман с Шукшиным у меня уже был в разгаре.
КЛЯТВА НА КРОВИ
Так называемая свадьба у нас была, а вот загса и росписи не было. Отмечали у Вали Виноградова, там же провели и первую брачную ночь. На другой день, в общежитии, Вася посадил меня на колени и говорит: «Я умоляю тебя, будь со мной всю жизнь, будь мне верной. Поклянись, что не изменишь! Давай напишем эту клятву кровью». В окно светила луна. Мы вырвали листок из тетрадки , булавкой прокололи пальцы, выдавили кровь и заостренной спичкой написали: «Я, Лида, клянусь…», «Я, Вася, клянусь…». Мне казалось, что это гораздо серьезнее, чем штамп в паспорте. Хотя уже через несколько дней Вася бросил на пол листок с нашей клятвой, растоптал… А все потому, что увидел, как, обсуждая сцену с однокурсником, я приобняла того за плечи. Это было прилюдно, на лестнице института — мне и в голову не
Но когда тем вечером я подошла к общежитию ВГИКа, девчонки встретили меня и предупредили: «Лида, ты лучше не ходи к себе, потому что Васька пьяный и ищет тебя везде». Я спряталась в комнате у подруги, а когда Васька явился туда, забралась в шкаф. В полночь меня разыскала Тамара Семина: «С Васькой такой ужас творится! Иди, помирись с ним!» И я, дура, поддалась на ее уговоры, пошла к нему. Он стоял немного протрезвевший, но красные глаза были налиты гневом. Говорит: «Ты что, рога мне уже в коридоре стала наставлять?!» И отвешивает увесистую оплеуху, от которой в моей бедной голове еще добрых полчаса звенит. Меня ударили первый раз в жизни! Ужас! А Вася колотит кулаком в стенку шкафа, кричит: «Тебя надо убить, ты дрянь, потаскуха!» Впрочем, приступ гнева вскоре прошел, сменившись горьким раскаянием.
Шукшин рыдал, уговаривал, уткнувшись мне в колени: «Ангел мой, чистенький мой, Лидушка моя… Я же смотрю на тебя и даже поверить не могу, что ты тоже, как все люди, в туалет ходишь, — до того ты мне кажешься безгрешной. Господи, как я перед тобой виноват!» Надо было знать, с каким сортом женщин он когда-то общался, с какой грязью сталкивался! А встретив меня и поняв, с кем имеет дело, обалдел, счел какой-то инопланетянкой! Вася начал открывать мне, наивной, жизнь. Стал водить по друзьям. На столе везде водка. Я попала в компанию, где считалось хорошим тоном выпивать, курить, а потом чайниками глотать ячменный кофе и бежать на занятия. Шукшин и меня учил всему этому. До него я и глотка водки не пробовала, ведь у нас в доме алкоголя не держали!
ШУКШИН НЕ СКАЗАЛ, ЧТО УЖЕ ЖЕНАТ
Один мой друг написал письмо моей матери о том, что я связалась с бабником и пьяницей Шукшиным и что меня надо спасать. Мать приехала в Москву и провела целое расследование. Комендант общежития сказала ей: «Мне жалко вашу чистую девочку. Этот Шукшин испортит ее. Не говоря уж о том, что он женат!» Я побежала к Васе: «Покажи паспорт!» Он показывает чистый документ без штампа и спрашивает: «Что с тобой?» — «Да вот говорят, что ты женат». — «Кто тебе сказал такую чушь? Комендантша?! Так это она хочет, чтобы я на ее дочке женился. Давай с тобой договоримся: ты веришь мне, а не посторонним людям!» И я, глупая, верила. Только через два года он сознался, что действительно женат — на своей землячке Марии Шумской. Я нашла пачки ее писем у него в чемодане, и
Но когда понял, что не люблю ее, написал в деревню письмо, в котором сообщил, что жить с ней не буду. Я специально потерял паспорт, а когда получал новый, не сказал, что женат». Почему он с ней не разводился? Потому что боялся отца Марии. Тот ведь уже один раз приезжал в Москву, прямо во ВГИК, поймал Васю за шиворот в коридоре и спросил: «Так что, ты не будешь с моей дочкой жить?» Васька сказал: «Нет». Тогда отец из-за голенища вытащил нож, и если бы сосед по комнате не перехватил его руку, Ваське бы вообще не жить. В общем, угрозами тестя Шукшин был напуган всерьез. Он и с Викой Софроновой после меня не решился расписаться. А с Лидой Федосеевой только тогда пошел в загс, когда уже попал в элиту и сам черт ему стал не брат.
Сейчас Маша Шумская отзывается о Шукшине очень комплиментарно, так же, как и другие односельчане. Все вспоминает, как он сидел с гармошкой под ее окнами. А я примерно представляю себе, как там у них на самом деле все происходило. Маша была очень красивая, ядреная девка, сибирячка. И Васька не знал, как к ней подступиться. А в деревне закон: пока не распишешься, женщина тебе не уступит. И вот он приехал на каникулы после первого курса, уже актер актерыч, и сделал ей предложение. Конечно, все были в восторге, потом отправляли ему посылки в Москву с облепиховым маслом, чтобы он лечил язву. Маша на свои деньги покупала ему одежду и присылала. Но Шукшин, увидев, каким он пользуется успехом у московских рафинированных дамочек, потерял к Маше интерес. Понял, что эта алтайская деваха ему ничего не даст, в то время как тут одна намек делает, вторая в восторге пищит, третья твердит, какой он талант.
Закружило парня, закружило! Все удивлялись, что я-то с ним так долго рядом продержалась. Его друзья говорили: «Ваську просто не узнать! Обычно поматросит и сбежит, а тут надо же, «жена»!»
ТВОРЧЕСКИЙ ВЗЛЕТ ЗАВЕРШАЛСЯ ЗАПОЕМ
Надо отдать Васе должное: когда он увлекался работой, он не только пить, он даже есть бросал. Только курил. Но как заканчивалась творческая фаза, ему сразу требовалось «расслабиться», и начинался запой. Федосеева-Шукшина и то нет-нет да проговорится, что, когда Вася пил, он был, конечно, неуправляемым. Но это общая фраза, а я расшифрую: допустим, вечером Шукшин гоняет женщину из угла в угол, норовя толкнуть посильнее, а утром просыпается и якобы ничего не помнит.
И женщине следует сделать вид, что все в порядке, спросить его: «Хочешь чаю?» Так, видимо, делали все его женщины. А я ему говорила: «Свинья! Что ты вчера вытворял?!» Может быть, это не мудро с моей стороны. Но я не могла по-другому, иначе сама себя перестала бы уважать. Хотя единственное, чего я добилась к тому времени, — Шукшин перестал меня бить. Остановился после того, как я изо всех сил заехала ему сковородкой по башке! Вот такой язык он понимал. Еще в пьяном виде Вася мог запустить пальцы в салатницу и руками есть оливье. Или разбить витрину винного магазина. Или настенные часы во ВГИКе, бросив в них ботинок. Помню, из-за этих часов его вызвали к ректору, и накануне он все бегал вокруг меня, все причитал: «Ты понимаешь, что нам грозит? Мне диплома не дадут, но и тебя, как мою жену, из института исключат!»
В конце концов мне это надоело: «Кажется, ты добиваешься, чтобы я сказала, что это я во всем виновата? Тебя бы это устроило?» Отвечает: «О, Лидок, вот так и скажи!» Он всегда ужасно раскаивался, протрезвев, в том, что натворил. Однажды наговорил спьяну по телефону ужасных грубостей очень известному человеку. Утром, когда я Васе об этом напомнила, он аж затрясся от страха: «Боже мой, что же теперь будет?» А через два дня встречает того человека на киностудии, и тот с ним как ни в чем не бывало здоровается. Вася обалдевает, столбенеет, теряет дар речи, а потом приходит домой и говорит мне: «Ну ты представляешь, каким он оказался интеллигентом!»
Кстати, с интеллигентами у Шукшина отношения были сложными. Иной раз спьяну он мог накинуться с оскорблениями на абсолютно незнакомого прохожего в очках: «Ах ты, «интелихент» такой-сякой, в шляпе…»
С одной стороны, он умело использовал все эти интеллигентские восторги, восхищение его самобытностью. С другой — будучи человеком безумно тщеславным, обижался, что в нем видят прежде всего деревенщину. Не раз кричал: «Я им не недоумок какой-нибудь деревенский, у меня ума хватит их всех обмануть!» Вернее, он говорил не «обману», употреблял другое слово — он вообще был матерщинник. Но суть в том, что Вася действительно очень хорошо знал, как задурить «интелихентов». Чтобы, например, получить московскую прописку.
Шукшин тогда уже начал писать свои знаменитые рассказы. Помню, как он читал их мне и я поражалась, каким бесконечно интересным, необычным человеком оказался мой Вася, как прекрасно он владеет народным языком.
Только рассказы эти почти нигде не печатали. Шукшину отвечали, что это неинтересно, мелкотемье, не наш профиль, не наша стилистика… И Вася решил пойти другим путем. В журнале «Октябрь» работала секретарем некая Румянцева, в свое время она еще у Ленина была секретарем, такая партийная, очень интеллигентная старушка строгих правил. И вот Шукшин договорился почитать свои рассказы ей и ее незамужней дочери. Он как раз ехал домой к Румянцевым, но случайно столкнулся со мной в метро, и я увязалась за ним. Так он выкрутился, представив меня: «Это моя сестренка с Алтая, приехала, дурочка, тоже поступать во ВГИК». У меня дар речи пропал. Я как села в угол, так и осталась там. А Вася стал читать рассказы. Помню, начал с того, который называется «Правда». А старушка напекла пирогов, у них такой интеллигентный, старый уклад: вымытые полы, цветочки в горшочках, канареечка в клетке.
Вася берет блюдце, ставит на пять пальцев и пьет, громко прихлебывая, хрумкая сахар вприкуску. И еще у него черная каемка под ногтями. А эти две интеллигентки не могут на него налюбоваться: «Боже, какая самобытность!» В итоге Румянцева помогла ему напечататься. Затем Вася пропал на месяц. Его друзья просили меня не заявлять в милицию, врали, что он в командировке. Потом выяснилось — Румянцева помогла ему с пропиской. Как он сделал ее без регистрации брака — загадка! Сказал только, что из той семьи его провожали со словами: «Более чудовищного человека, чем вы, мы не встречали». После чего Вася как ни в чем не бывало вернулся ко мне. И еще учил меня: «Понимаешь, Москва никогда не примет человека, если он порядочный и честный. Мне это сам Пырьев сказал!» Действительно, приехав однажды в Москву, он шел по набережной и встретил пьяного человека, им оказался Иван Пырьев.
Вот она, Васькина везучесть! Мало того, именитый режиссер еще и притащил оборванца к себе домой. Васька потом с гордостью вспоминал: «Мы всю ночь проговорили с Пырьевым. Он учил меня, как надо жить, точнее приспосабливаться. С тех пор Пырьева я больше не видел и не хочу видеть. Но то, что он мне говорил, я на всю жизнь крепко запомнил».
БЕЖАТЬ ИЗ СРОСТКОВ!
Нельзя сказать, что этот человек не любил меня. Просто его любовь была замешана на грубости, похабщине, матюках, драках, каких-то гнусных подозрениях… А иначе он и не мог любить! Мне кажется, Шукшин вообще слово «женщина» не понимал. Другое дело — баба, бессловесно обслуживающий персонал.