Северный Кавказ и кочевой мир степей Евразии: V Минаевские чтения по археологии, этнографии и краеведению Северного Кавказа
Настоящее издание посвящено актуальным проблемам древней, средневековой и современной истории населения Северного Кавказа в археологическом, политическом, культурном, этнографическом аспектах. Рассчитано на научных работников, студентов высших учебных заведений, широкую аужиторию читателей.
Издательство Ставропольского государственного университета 2001 тираж 200 экз.
[3] - конец страницы.
Секция археологии Северного Кавказа и Нижнего Подонья
Ковалевская В.Б. (Москва). Новые и традиционные подходы к проблеме взаимоотношений степного мира и местного населения Кавказа
Выделенная в качестве основной темы мемориальной конференции, проблема связей местного кавказского населения и степных кочевников, является одной из важнейших тем археологии Кавказа, имеющей различное звучание в разные исторические моменты.
Обращение к научному наследию такого удивительно вдумчивого, глубокого и серьезного исследователя как Татьяна Максимовна Минаева, показывает, что к какой бы кавказоведческой и, шире, восточно-европейской, теме мы бы ни обратились, в основе наших построений окажутся материалы, полученные при ее раскопках, и идеи, высказанные ею в научных монографиях. Безусловно, это относится и к теме, вынесенной на рассмотрение V Минаевских чтений.
Специфика темы, касающейся анализа этнокультурной ситуации в любой исторический момент, заключается в ее комплексности. Правильный ответ на поставленные вопросы возможен при привлечении и сопоставлении максимально широкого круга источников: исторических (письменные свидетельства), археологических, этнографических, лингвистических (этнонимика, культурная лексика, топонимика), фольклорных (генеалогические легенды, нартский эпос), географических (ареальное и компьютерное картографирование), биологических (генетика, антропология). Эти виды источников имеют различные разрешающие возможности для постановки и решения этнокультурных вопросов, связанных с кавказской тематикой, поскольку пользуются различными традиционными, естественнонаучными и математическими методами.
Именно этим объясняется тот факт, что при характеристике различных по своей исторической глубине состояний этнокультурной ситуации на Кавказе, мы используем разный набор свидетельств.
Начнем с того, что в любой промежуток времени демографическая (так же, как этнографическая и историко-культурная) ситуация (это и вызывает обращение к материалам генетики) в том или ином географически ограниченном пространстве, определяется соотношением местного населения, устойчиво связанного генетически с предшествующими поколениями и пришлым (как правило, инокультурным и иноязычным). В условиях Кавказа местное население взаимодействовало с [3] ираноязычным, начиная по меньшей мере с эпохи поздней бронзы и раннего железа (скифы, сарматы, аланы) вплоть до первых веков нашей эры, а далее — с тюркским (гунны, тюркюты, болгары, хазары, печенеги и т.д.).
Анализ «переселения народов» заставляет выделять разные типы передвижений человеческих коллективов или господствующей верхушки. Возможна медленная и постепенная инфильтрация в чуждую среду, военные походы (ограничивающиеся захватом добычи и полона, устанавливающие военно-административное господство с захватом территории либо установлением власти в ряде ключевых центров на стратегически важных путях).
Эти формы передвижений отличаются между собой по существу и документируются различными видами источников, что мы и покажем на ряде примеров как на содержательном, так и на методическом уровне.
Так, переселение больших масс населения может найти свое выражение в изменении антропологического типа местного населения и может быть оценено с помощью генетики и антропологии, что нами будет рассмотрено, в частности, на примере анализа диахранных карт краниологических комплексов населения Кавказа и Восточной Европы с учетом градаций значений I канонической переменной и по геногеографическим изолинейным картам, суммирующим действия различных факторов в многовековой истории рассматриваемого региона. Так будут специально рассмотрены карты, документирующие степные импульсы натерритории Кавказа.
Изучая диахранное соотношение в материальной культуре Предкавказья кавказских местных традиций и степных инноваций (в потестарно-политической культуре, погребальном обряде, керамике и т.д.) на примере графов, построенных на основании анализа массового материала, мы покажем, как можно количественно охарактеризовать в разные периоды соотношение местного субстрата и пришлого суперстрата, следовательно, оценить удельный вес каждой из составляющих.
С другой стороны, компьютерное сопоставление карт распространения этномаркирующих археологических признаков (погребальный обряд, амулеты, зеркала, локальные типы поясной гарнитуры), с данными антропологии и геногеографическими картами, позволяют объективно определить, благодаря наложению ареалов признаков разной природы, границы между общностями, которые мы будем иметь основание считать этнографическими. В частности, показать, как во времени менялась южная граница степных элементов на карте Кавказа.
Доклад подготовлен при поддержке РФФИ 00.06.80459, РГНФ 00.01.00090а и 00.01.00112а. [4]
Отюцкий И.В. (Ставрополь). О саратовском периоде в биографии Т.М. Минаевой
25 лет назад, в 1976 году, в Ставрополе издали 14-й выпуск «Материалов по изучению Ставропольского края». В сборнике была опубликована статья А.В. Найденко «Старейший археолог Северного Кавказа» — о Татьяне Максимовне Минаевой.
На двух высказываниях этой статьи я и остановлюсь, точнее попробую их немного расширить.
В первом говорится о том, что «Ей (Минаевой — И.О.) довелось работать вместе с выдающимися археологами Поволжья П.Д. Pay, П.С. Рыковым».
Известный ученый П.С. Рыков являлся профессором Саратовского университета и был научным руководителем Татьяны Максимовны. Кроме того, с ним её связывали и узы большой человеческой дружбы.
О П.Д. Pay известно гораздо больше, благодаря материалам из архива Т.М. Минаевой, хранящемся в фондах Ставропольского краеведческого музея и сведениям, полученным через Интернет , на сайте Энгельского краеведческого музея (за что сотрудникам музея г. Энгельс — благодарность).
Нахождение этих сведений на сайте музея города Энгельс не случайно. Пауль Давидович Pay — из поволжских немцев, а с 1918 по 1941 гг. в составе РСФСР существовала автономная область, затем — АССР немцев Поволжья, столицей которой был г. Энгельс (до 1931 г. — город Покровск).
Если Минаева в 1919 году становится студенткой историко-филологического факультета Саратовского университета, то Pay в 1922 году поступает на историческое отделение германской секции педагогического факультета того же ВУЗа. Здесь его интерес к археологии поддержал П.С. Рыков.
И именно профессор Рыков летом 1924 года поручает Минаевой и Pay археологическое обследование среднего течения реки Торгуй. Обоих молодых людей отличала необыкновенная работоспособность, тонкая наблюдательность при полевых исследованиях.
Результатом совместной деятельности стал «Отчёт об археологических разведках по р. Торгуну в 1924 году. Т.М. Минаевой и П.Д. Pay». Он был опубликован в «Трудах Нижне-Волжского областного общества краеведения» в Саратове в 1926 г.
Второе высказывание из статьи А.В.Найденко. «Обстоятельства сложились так, что Татьяна Максимовна не имела возможности защитить [5] кандидатскую диссертацию сразу после окончания аспирантуры и даже должна была изменить место работы».
Что же это за обстоятельства? В конце 20-х — начале 30-х годов в ВКП(б) велась борьба с так называемым «правым уклоном». Одним из его лидеров являлся А.И. Рыков — член Политбюро ЦК ВКП(б), Председатель СНК СССР и СТО. На состоявшемся в июне-июле 1930 г. XVI съезде ВКП(б) отмечалось о несовместимости взглядов правой оппозиции с принадлежностью к ВКП(б). Партия провела большую работу по очищению и госаппарата от всех, кто мешал проведению ленинского генерального плана. Поэтому на декабрьском (1930 г.) объединенном пленуме ЦК и ЦКК было принято решение о выведении А.И. Рыкова из Политбюро ЦК ВКП (б), а постановление Президиума ЦИК СССР освобождало его от всех постов, занимаемых в правительстве. Естественно, врагом народа был объявлен его родственник, профессор П.С. Рыков.
Пауль Pay, работая в органах народного просвещения, знакомится с Г. Дингесом и другими, под влиянием которых увлекается краеведением и археологией. Профессор Дингес редактировал его первую статью; став директором Центрального музея немцев Поволжья, приглашает Pay на заведование археологическим отделом и заместителем директора по научной работе. Весной 1929 года, в связи с переходом Г. Дингеса на работу в Немпединститут, П. Pay назначается директором Центрального музея. Профессор Г. Дингес, став проректором Немпединститута, приглашает Pay занять должность доцента.
Но в январе 1930 года Г. Дингес был арестован. П. Pay, как ближайший друг и сподвижник, оказался под надзором органов НКВД. Началась травля ученого со стороны нового ректора института, появляется газетная статья, называющая всю его работу, которой он посвятил жизнь «прямым вредительством». Всё это означало скорый арест. Не выдержав, летом 1930 года, Пауль Pay покончил жизнь самоубийством. Могила его не сохранилась.
Гусев С.В. (Москва) Формат геоинформационного описания для памятников археологии
Сегодня, в условиях становления электронных средств коммуникации и информации можно реально приступить к реализации задачи по созданию собственно археологических высококачественных электронных ресурсов. В связи с этим, на первое место выходит задача по внедрению стандартов по археологическому наследию для обеспечения эффективного поиска и унифицированного представления данных [6] пользователю на различных уровнях интеграции информации по культурному наследию в зависимости от уровня пользователя и целей поиска.
По нашему мнению, целесообразно формировать единый уровень интеграции в виде геоархеологической информационной системы (ГАИС) для всего культурного пространства России. Целевой поиск очевидно определяется категорией пользователя: ученые-археологи, работники государственных органов охраны памятников истории и культуры, управленцы разного уровня (федеральный, региональный, муниципальный), землепользователи и землевладельцы, преподаватели, студенты и школьники, краеведы, туристы. Целями поиска могут быть: научная деятельность, учебный процесс, управленческая деятельность (в рамках Федерации, субъекта Федерации, муниципальной территории), осуществление хозяйственной (и иной) деятельности землепользователями и землевладельцами, туризм в различных формах.
Стандарты ГАИС основаны на едином тезаурусе терминологии археологического наследия. ГАИС строится как справочник, где виртуальная территория в виде электронной карты совмещена с базой данных.
За основу интерфейса может быть взята электронная карта. Для облегчения задач пользователя предоставляется возможность поиска по классификаторам.
Исходя из задач сетевых ресурсов мы должны ориентироваться на разных по уровню подготовки пользователей, а также на возможность подключения к сети иноязычных пользователей из других стран. С другой стороны, сетевой ресурс неизбежно приведет к партнерству — на различных иерархических уровнях. В этом случае, ГАИС имеет возможность перерасти в метакультурную область.
На данном этапе решается задача первого порядка — создание языка описания и алгоритма для поисково-классификационной деятельности.
Описание каждого признака раскладывается на подвиды, а принципы их группировки определяются классификаторами. Признаки детализируются до значимого уровня. При этом, в классификаторы могут вноситься дополнения исходя из региональных особенностей археологического наследия. Тогда региональные презентации сопровождаются дополнительным словарем.
Использование классификаторов позволит вести быстрый поиск, делать выборки для решения научных и управленческих задач. Этим обеспечивается высокая оперативность в управлении археологическим наследием. Особую роль ГАИС может сыграть в решении проблем мониторинга за состоянием наследия и в проведении разного рода экспертиз. [7]
С появлением новых технических возможностей — активным использованием компьютеров в научном процессе — картографирование приобрело качественно другой уровень. Перевод картографической информации в цифровую форму и получение так называемых электронных карт позволило на их базе интегрировать различные уровни информации о пространственно-распределенных данных в виде географических информационных систем (ГИС). Географические информационные системы стали активно использоваться для решения разнообразных исследовательских задач в археологии. Последнее время в России тоже стало бурно развиваться это направление.
Степень сложности ГИС обуславливается ее ориентированием для решения тех или иных научно-прикладных задач. Простейшая информационно-справочная система может быть организована в виде электронной карты, элементы которой однозначно связаны с электронной таблицей фактографических (тематических) данных.
Предлагаемая работа дает пример создания электронных карт в рамках проекта информационно-справочной системы археологической тематики (www.geogr.msu.ru/archeoprotection). На прилагаемой цветной карте в масштабе 1:1500000 нанесены приморские поселения раннежелезного века I—II тысячелетий н.э. и стоянки эпохи каменного века (палеолит, мезолит, неолит) XI—I тысячелетий до н.э.
Последним этапом формирования электронной карты является этап формирования базы тематических данных картографируемых объектов и идентификация ее атрибутов с элементами картографической основы по определенным принципам. Принципиальное отличие электронных таблиц по отношению к традиционному способу табличного структурирования информации заключается в возможности задания некоторого числа функций над содержанием столбцов и строк таблиц, позволяющих получать производные (в том числе интегральные и синтетические) характеристики в виде новых элементов таблицы. Подобное свойство электронных таблиц, включенных в систему типа «электронная карта», дает новые возможности в плане построения производных тематических карт с использованием как исходных, так и производных — показателей, получаемых из электронной таблицы. Соответствующее кодирование данных внутри подобных таблиц может быть «ключом» к более глубоким пластам информации о тематическом содержании анализируемых объектов, содержащихся в специализированных электронных базах данных.
При тематическом описании элементов электронной карты, для каждого слоя картографической информации сформирована своя электронная таблица, в которой указывается идентификационный номер объекта, его топонимика и необходимые текстовые и числовые характеристики в зависимости от их тематической значимости. Для археологических объектов составлены электронные таблицы, заполненные [8] соответствующей фактографической базой данных, созданной внутри стандартного пакета.
Информация о памятнике разделена на 7 блоков, внутри которых информация конкретизируется 74 признакам и 200 классификаторам:
1. Общие данные о памятнике и его культурная характеристика. 2. Местоположение памятника. 3. Учет и охрана. 4. Техническое состояние памятника. 5. Архив. 6. Картообеспечение. 7. Аппаратно-программное обеспечение.
Для удобства заполнения базы отдельно выделены классификаторы:
Классификатор 1 — тип памятника. Классификатор 2 — эпоха. Классификатор 3 — элементы погребального сооружения. Классификатор 4 — характер обследования. Классификатор 5 — характер современного использования. Классификатор 6 — тип населенного пункта. Классификатор 7 — признак паспортизации. Классификатор 8 — наличие учетной карточки. Классификатор 9 — категория охраны. Классификатор 10 — вид документа, утвердившего охрану. Классификатор 11 — наименование органа охраны, выдавшего охранный документ. Классификатор 12 — состояние. Классификатор 13 — антропогенная угроза. Классификатор 14 — естественная угроза. Классификатор 15 — масштаб топографической основы. Классификатор 16 — масштаб топографического плана. Классификатор 17 — тип аэроснимка. Классификатор 18 — тип космоснимка. Классификатор 19 — условные обозначения. Классификатор 20 — операционная система. Классификатор 21 — прикладные программы. Классификатор 22 — субъект Федерации. [9]
Манько В.А. (Луганск). О взаимодействии культур позднего неолита Кавказа и Подонечья
В позднем неолите на территории бассейна р. Северский Донец существуют ряд культур, нередко сопоставляемых с неолитическими и энеолитическими культурами Кавказа. Речь идет о платовоставской культуре и о памятниках типа Старобельск.
Платовоставская культура стала известна относительно недавно, после разведок, проведенных А.А. Козаковой на территории Ростовской области, приведших к открытию стоянки Платовский Став (недалеко от г. Гуково), а также в результате раскопок А.Ф. Гореликом стоянки Зимовники-1 (Свердловский р-н Луганской обл.). В Свердловском краеведческом музее также хранятся материалы со сборов Л.В. Бедина со стоянок Должик и Мурзина Балка. Все перечисленные комплексы характеризуются пластинчатой техникой расщепления, основанной на использовании конических, карандашевидных и уплощенных нуклеусов. Геометрические комплексы отличаются сочетанием высоких и средневысоких трапеций с круторетушированными сторонами и низких сегментов с двусторонней ретушью по дуге. В незначительном количестве имеются также трапеции. Среди скребков преобладают концевые формы. Керамика найдена только при раскопках стоянки Зимовники-1. Это обломки толстостенного сосуда красноватого обжига с примесью травы и песка.
А.Ф. Горелик указывал на сходство геометрических комплексов Зимовников-1 с неолитическими комплексами Кистрик, Нижняя Шиловка, Овечка. К приведенному А.Ф. Гореликом кругу памятников следует добавить Анасеули. Сегменты с двусторонней ретушью по дуге характерны не только для неолита Кавказа, но также для памятников более поздних: Свободное, Мешоко и др.
Представляется весьма существенным тот факт, что сегменты с двусторонней ретушью по дуге, кроме кавказского и донецкого регионов, известны лишь в Северном Прикаспии в комплексах мезолитической сероглазовской и неолитической Джангарской культуры, а также на Ближнем Востоке в комплексах натуфийской культуры. Известны находки сегментов со сборов в Волго-Донском междуречье. В настоящее время имеются различные версии, объясняющие подобную географию распространения этого редкого типа геометрических микролитов. Так, их появление в Подонечье связывают с влиянием культур Кавказа, или Северного Прикаспия; относительно Кавказа рассматриваются версии влияния натуфа и прикаспийских культур. Отметим, что возможность культурного воздействия населения Подонечья на культуры Кавказа не рассматривалась никем и никогда. [10]
Второй аспект возможной взаимосвязи неолитичских культур Кавказа и Подонечья связан с открытием памятников типа Старобельск (Старобельский р-н Луганской обл.). На стоянке Старобельск, исследованной Ю.Г. Гуриным была найдена керамика, сильно напоминающая керамику комплекса Свободное на Северном Кавказе. Имеются в виду круглодонные горшки с отогнутыми венчиками с примесью ракушки в глиняной массе. Проведение параллели между комплексами в Подонечье и на Северном Кавказе приобрело особое значение, поскольку именно с распространением такого рода посуды связаны керамические комплексы Новоданиловского типа. До настоящего времени не было предпринято попыток рассмотреть иной вариант объяснения образования памятников типа Старобельск, кроме связанного с кавказским культурным импульсом.
Как правило, определение вектора культурного импульса может быть достоверно определено лишь при наличии серии радиокарбонных дат для сопоставляемых памятников. В нашем же случае, когда речь идет о распространении сегментов с двусторонней ретушью по дуге и керамики свободненского типа, серии дат у нас нет. Имеются радиокарбонные даты лишь для поселения Свободное, существовавшее, по всей видимости, в 45-43 вв. до н.э. Тем не менее, вопрос не является неразрешимым, поскольку возможно построение шкалы относительной хронологии.
Малоперспективно, на мой взгляд, сопоставлять прикаспийские, кавказские и донецкие комплексы с натуфийской культурой. Не отрицая возможность наличия культурных параллелей с Ближним Востоком, отметим однако, что связь натуфа и сероглазовской культуры является в достаточной степени невероятной из-за огромного расстояния, разделяющего их. А сероглазовские комплексы, несомненно, являются древнейшими на территории России и Украины, содержащие сегменты с двусторонней ретушью по дуге. Лишь в сероглазовских комплексах отсутствует сочетание сегментов с трапециями со струйчатой ретушью, появившимися в неолите. Единственное исключение на Кавказе — сатанайский комплекс, где имеется один сегмент. Таким образом, появление указанных сегментов в Подонечье и на Кавказе связано, скорее всего, с Прикаспием. Так можно было бы утверждать относительно достоверно, если бы не наличие в Подонечье платовоставской индустрии, которая, хотя и младше сероглазовской, но старше комплексов черноморского побережья Кавказа. У нас имеются все основания для такого утверждения: с одной стороны, в платовоставских комплексах нет наконечников с двусторонней обработкой, имеющихся во всех указанных ранее кавказских комплексах; с другой стороны, распространение в Подонечье кремневых изделий, характерных для Северного Прикаспия, не сопровождалось распространением соответствующей керамики. Это достаточно надежное свидетельство относительно раннего возраста [11] платовоставских памятников. Следует также отметить, что платовоставская культура формировалась под влиянием мезолитической зимовниковской культуры Подонечья. Для зимовниковской культуры, характерно достаточно редкое сочетание трапеций типа «малое транше» и мельчайших, высотой до 1 см, высоких трапеций. Такое же сочетание характерно и для геометрических комплексов платовоставской культуры. Таким образом, формирование платовоставской культуры могло происходить лишь на рубеже мезолита-неолита и закончилось не позднее начала второй четверти 6 тыс. до н.э., когда появились трапеции со струганной спинкой.
Следовательно, вопрос о воздействии населения Подонечья на кавказские культуры вполне может быть поставлен. Не исключено, что распространение сегментов с двусторонней ретушью по дуге на Кавказе связано и с прикаспийским, и с донецким импульсами. Так, распространение указанных изделий на черноморском побережье логичнее связывать с миграцией части прикаспийского населения. Что касается Северного Кавказа, то импульс из Подонечья кажется более вероятным. В комплексе Свободного имеются два элемента сходства с комплексами Подонечья: и сегменты, и керамика. Правда, в Подонечье оба данных элемента сосуществуют в комплексах разных культур. Однако, если допустить мысль, что в конце неолита донецкий регион стал объектом экспансии какой-либо новой группы населения, то совместная миграция на юг носителей платовоставской культуры и населения, оставившего памятники типа Старобельск, представляется вполне возможной. Следы такой экспансии были зафиксированы при раскопках стоянки Туба-2 в Попаснянском р-не Луганской области. В ходе исследований стоянки, для которой имеется серия радиоуглеродных дат (53-49 вв. до н.э.), стало ясно, что во второй пол. 6 тыс. до н.э. Подонечье стало объектом экспансии населения, которое связано своим происхождением с мурзак-кобинской культурой Крыма. Одновременно происходит и экспансия в Подонечье мариупольского населения. Интересно, что в комплексе Тубы-2 имеется горшок с орнаментацией в виде оттисков двузубого штампа, который имеет яркую аналогию в комплексе Старобельска, синхронного, вероятно, комплексу Туба-2. Хронологическое сопоставление Тубы-2, Старобельска и Свободного, говорят о том, что кавказский комплекс, несомненно, моложе. Следовательно, формирование свободненской культуры вполне могло происходить под влиянием вынужденной миграции части населения Подонечья.
Вполне возможно, что Подонечье было покинуто лишь частью населения, оставившего памятники типа Старобельск. Не исключено, что население, не мигрировавшее на Кавказ, усвоило, утратив свою территорию проживания, подвижный кочевой образ жизни и приняло участие в формировании памятников Новоданиловского типа с керамикой, похожей на старобельскую и свободненскую. [12]
Нечитайло А.Л. (Киев). О сходстве артефактов энеолитических поселений и погребений Северного Кавказа
Проблема идентификации населения, оставившего ранние подкурганные некрополи и энеолитические поселения в степной и предгорно-плоскостной зоне Северного Кавказа до настоящего времени остаётся актуальной. Погребений близ поселений пока не выявлено; возможно, часть из них будут грунтовыми, как Нальчикский могильник. Ранние подкурганные погребения дистанцируются до 100 и более км от поселений, находящихся на стыке степей и предгорий. До сих пор те и другие рассматриваются как отдельные культурные комплексы. «Предмайкопскую общность», представленную «поселениями Мешоко — Замок — Курчалой» предлагается назвать «предкавказской областью предмайкопских памятников» (Кореневский, 1998). При этом древнейшие подкурганные захоронения Предкавказья отсекаются, хотя по наличию в тех и других целого ряда аналогичных артефактов они сближаются.
Считается, что индикатором культурной принадлежности служит керамика. Обнаруженная в инвентаре древнейших подкурганных погребений Предкавказья посуда по тесту, форме, технологии изготовления и декору в основном соответствует посуде западно- и центральнокавказских энеолитических поселений. Так, фрагменты сосудов с накольчато-жемчужным орнаментом и насечками по краю венчика из разрушенного погребения у с. Красногвардейское Ставропольского края повторяют образцы керамики поселения «Замок» под Кисловодском (Березин, Калмыков, 1998). То же самое относится к сосуду из Северной Осетии, Комарово 2/18 (Кореневский, Наглер, 1987). Сосудик из погребения 57 в кургане 9 у станицы Владимирской Краснодарского края по форме, тесту и орнаментации соответствует миниатюрной керамике — тип 5 — поселения Свободное в Адыгее (Нечитайло, 1999). Сосуд из Весёлой Рощи Ставропольского края, курган 15/1 близок посуде перечисленных поселений, на что неоднократно указывали исследователи (Кореневский, Наглер).
Кремнёвые орудия и оружие в составе инвентаря древнейших подкурганных захоронений Предкавказья, а именно: крупные кремнёвые ножевидные пластины с ретушью и без неё, обнаруженные почти в каждом из 50 открытых погребений, а также топоры, наконечники стрел и дротиков (в единичных экземплярах) по технике изготовления, форме и функциональному назначению повторяют аналогичные изделия из поселений Свободное, Мысхако, Тяллинг.
Кроме того, серпентинитовые клиновидные тёсла (Комарово, Кастырский) соответствуют образцам указанных поселений, где они [13] найдены в больших количествах и даже поступали как импорт в Северо-Понтийские степи.
Каменные браслеты, типичные для энеолитических поселений Закубанья, значительно реже, но всё же отмечены в связи с древнейшими подкурганными погребениями (Комарово 2/18, 7/18, пос. Юловский). Что же касается каменных наверший скипетров, то большая часть их известна из степных погребений (Архара, Джангар, Шляховский), хотя они встречаются и на поселениях (Ясенова Поляна в Адыгее).
Пекторали из клыков вепря обнаружены в Весёлой Роще 15/1, Новотиторовской 10/5, Нальчике п. 36. Этот вид изделий, хотя и считается типично степным, однако, находки его отмечаются почти во всех названных поселениях.
Фиксируемое подобие артефактов не случайно, его трудно объяснить простым заимствованием или синхронным существованием. Непосредственная связь обитателей поселений и тех, кто оставил ранние подкурганные погребения, скорее всего объясняется единством населения, отсюда и единство исходных форм. Вероятно, выходцы из энеолитических поселений создавали первые курганные насыпи. Эти сооружения как бы обозначали новые освоенные ими территории, которые были необходимы в период развивающейся производящей экономики и одной из её ветвей — подвижном скотоводстве.
Употребляя терминологию С.Н. Кореневского можно говорить о предкавказской энеолитической области или общности с различными вариациями на обширных просторах Северного Кавказа.
Телиженко С.А. (Луганск). О связях нижнего Подонья со средним Подонечьем в позднеэнеолитическое время
Исследования памятников эпохи позднего энеолита, проведенные в течение нескольких последних лет в Среднем Подонечье, позволили очертить круг памятников, генетически связанных с константиновской культурой Нижнего Подонья. Основанием для этого служат материалы многослойного памятника Клешня-3, расположенного на высокой надпойменной террасе оз. Клешни поймы левого берега р. Северский Донец.
При раскопках выявлены материалы раннего неолита, позднего энеолита (константиновской и раннеямной культуры), эпохи поздней бронзы и позднего средневековья. Стратиграфически горизонт с находками, материалов константиновской культуры расположен под раннеямным горизонтом, однако материалы двух культур зачастую смешаны. [14]
Керамика константиновской культуры представлена фрагментами более чем 20 сосудов. Вся посуда тонкостенная, изготовлена из замеса, содержащего мелкозернистый песок, охристые компоненты и, иногда, толченую ракушку. Наличие в тесте охристых компонентов привело к тому, что стенки некоторых сосудов окрашивают прикасающуюся поверхность. Большинство сосудов относится, по классификации В.Я. Кияшко, к керамике группы А и 1 подгруппы Б группы — это высокогорлые горшки, стенки которых богато орнаментированы оттисками мелковитого шнура и узелкового штампа. Свободные от орнамента зоны и внутренняя поверхность сосудов покрыты гребенчатыми расчесами. Композиция орнамента включает геометрические элементы — ромбы и треугольники. Часть сосудов орнаментирована оттисками гребенчатого штампа. Обнаружен фрагмент плоского днища, который может являться частью одного из вышеупомянутых сосудов. Цвет стенок светло-терракотовый. Есть находки керамики, правда в незначительных количествах, по форме и структуре замеса сходные с керамикой третьей группы Константиновского поселения. Кроме этого, обнаружен сосуд с воротничковым оформлением венчика. Интересна находка фрагментов ошлакованной льячки, полные аналоги которой можно найти в Константиновском поселении.
Вышеописанная посуда по многим внешним признакам сходна с константиновской. Редкие фрагменты керамики с ракушечной примесью и полное отсутствие растительности в тесте посуды могут свидетельствовать о локальном развитии константиновских традиций на местной основе. Следует также отметить влияние традиций Северо-Восточного Кавказа, которые, по мнению В.Я. Кияшко, выразились в таких характерных особенностях посуды, как «мажущая» поверхность и присутствие третьей группы керамики константиновской культуры. Также следует отметить наличие позднестоговских элементов дереивского этапа в формировании своеобразного облика керамики памятника. Кремневый комплекс достаточно выразителен, но не исключено, что он смешан с раннеямным, поэтому от его описания придется воздержаться.
Следует отметить, что на памятнике исследовано безинвентарное погребение взрослого мужчины (определение И.Д. Потехиной). Погребенный лежал в сильно скорченной позе, на левом боку, головой на север. Кисти рук покойного располагались у подбородка. Захоронение было совершено в материковом песке. По костям погребенного проведены радиоуглеродные анализы (Киевская Радиоуглеродная лаборатория, Н.Н. Ковалюх). Калибрация полученных дат соответствует первой четверти третьего тысячелетия до н.э. В связи с находкой погребения, хотелось бы отметить наличие аналогичного захоронения (правда, с тем отличием, что погребенный располагался на правом боку), которое было исследовано на Константиновском поселении. Вполне [15] вероятно, что захоронение на Клешне-3 оставлено представителями константиновской культуры, однако нельзя исключить и его раннеямное происхождение. В качестве примера можно указать на парное грунтовое захоронение неподалеку от поселения Раздольное, что расположено на правом берегу р. Кальмиус. Погребение датируется началом третьего тыс. до н.э. Один из погребенных был захоронен в сильно скорченном положении на левом боку, головой на север. Погребение сопровождал инвентарь в количестве двух кремневых орудий и развал сосуда имеющего много общего с керамикой Клешни-3. Но в таком случае, учитывая полученные даты, необходимо признать значительно более раннее возникновение раннеямных традиций в Среднем Подонечье, что, естественно, было бы полным абсурдом. В этой связи хотелось бы привести данные по грунтовому захоронению на стоянке Клешня-4, которое было исследовано в 200 м к северу от Клешни-3. Следы могильной ямы не прослеживались. Погребенный лежал в вытянутом положении, руки вдоль туловища, головой на юго-восток. Погребальный инвентарь отсутствовал. Захоронение датировано радиоуглеродным методом третьей четвертью третьего тыс. до н.э. Вполне вероятно, что данное погребение перекликается с раннеямными материалами с Клешни-3. Обращает внимание отличие в положении погребенного в грунтовой могиле от известных подкурганных захоронений ямной культуры.
Таким образом, в данной работе очерчена зона влияния традиций константиновской культуры, которая оказалась значительно шире, чем предполагалось ранее. Возможно, что среднестоговские памятники на позднем этапе своего существования в Среднем Подонечье сменяются константиновскими. Основанием для этого может послужить серия калиброванных дат, полученных для поселения Дереивка и стоянки Туба-2. Дереивка датируется концом пятого тыс. до н.э., а среднестоговские материалы с Тубы-2 первой четвертью четвертого тыс. до н.э. Имеются также даты по поселению Подгоровка, где обозначились поздние границы существования памятника. В последней четверти четвертого тыс. до н.э. и в первой четверти третьего тыс. до н.э. Подгоровка неоднократно посещалась представителями репинской культуры, о чем могут свидетельствовать фрагменты керамической посуды с явными признаками ранней стадии репинской культуры. В последнее время появились интересные работы, посвященные проблеме периодизации репинской культуры, в которых уточняются хронологические рамки проникновения племен репинской культуры в Подонечье. Возможно, что в связи с новыми данными появится возможность корректировки хронологии позднего энеолита бассейна Северского Донца. На современном этапе мы можем констатировать смену среднестоговских памятников константиновскими. В свою очередь, константиновская культура могла сосуществовать с репинской, но их сосуществование происходило, вероятно, в условиях изоляции. Смена репинского населения раннеямным [16] происходила с сохранением репинских традиций, выраженных, прежде всего, некоторыми элементами орнамента раннеямной керамики. Данная хронологическая преемственность культур, без сомнения, носит гипотетический характер, поэтому вполне возможно, что дальнейшие исследования и их результаты помогут уточнить полученные выводы.
Ильюков Л.С. (Ростов-на Дону). Кусочки каменного угля в погребальной практике племен катакомбной культуры нижнего Дона
В эпоху средней бронзы на Нижнем Дону во время погребальных ритуалов широко использовали минеральную красную краску различных оттенков. В раннекатакомбный период пропитанные красной краской веревочки или шнуры нередко украшали погребальные подстилки и покрывала, а. может быть и саму одежду покойника. Куском краски окрашивали участки тела умершего, а может быть и его бытовые предметы.
На ранних этапах катакомбной культуры в Нижнем Подонье в могильной камере под покойником иногда находят остатки подстилок с геометрическим узором, выполненным в два цвета: красные линии перемежаются с черными. Из какого вещества получали черную краску, — неизвестно. Получение черной, сажистой краски от древесных углей было доступно каждому. Однако следы окраски умершего сажей археологически не прослеживаются. Поэтому, достоверность использования сажи в погребальной практике проблематична.
На правобережье нижнего Дона известны погребения, в которых есть кусочки каменного угля, которые использовались в погребальном ритуале вместе с кусочками красной краски и кусочками сидерита. Однако порошка из каменного угля в могилах не обнаружено.
В Северо-Восточном курганном могильнике на окраине г.Ростова-на-Дону, в 1995 г. были обнаружены две катакомбы с останками двух младенцев. В этих погребениях найдена выразительная раннекатакомбная керамика, украшенная оттисками перевитого шнура и вдавлениями уголка штампа, нанесенными в технике отступающей лопаточки. В одной катакомбе (к. 11 п.5) погребенный имел две спиралевидные подвески в 1.5 оборота и пирамидальной формы кусочек каменного угля испачканный красной краской. Грани предмета были обточены. В другой катакомбе (к. 12 ц. 7) рядом с кварцитовым отщепом, обточенным сидеритом лежал кусочек каменного угля с обточенными гранями, предмет расколот, испачкан красной краской. Около костяка найдена спиралевидная бронзовая подвеска в 2,5 оборота. [17]
В погребениях раннего этапа катакомбной культуры кусочки каменного угля зафиксированы только на правобережье нижнего Дона. Например, в Грушевском могильнике в 1978 г. в катакомбе с останками взрослого человека (к. 10 п.6) найдены два кусочка каменного угля. Один имеет все грани обточенными, а другой едва обточен с одной стороны (Савченко Е.И., Ильюков Л.С, Прохорова ТА., 1979).
В сводке С.Н. Братченко нет сведений об использовании каменного угля в погребальном обряде племен эпохи средней бронзы на Нижнем Дону (Братченко С.Н., 1976). В книге А.М. Смирнова, посвященной древностям катакомбной культуры Северского Донца, не упоминается каменный уголь среди погребального приданного (Смирнов A.M., 1996). В книге А.В. Кияшко, в которой анализируются погребальные комплексы раннекатакомбного времени Нижнего Дона, тоже нет никаких сведений об использовании каменного угля племенами катакомбной культуры (Кияшко А.В., 1999).
Территория Донецкого кряжа, отроги которого огибает нижний Дон, богата залежами каменного угля. По-видимому, в бронзовом веке каменноугольные отложения этого региона в незначительном количестве уже разрабатывались местными племенами. Использовался ли каменный уголь в качестве сырья для отопления жилищ или для плавки металла, — неизвестно.
Кусочки каменного угля, найденные в катакомбах средней бронзы на правобережье Нижнего Дона свидетельствуют о том, что в культовой практике каменный уголь применялся. Его растирали на песчаниковых плитках в порошок и полученную угольную «пудру» использовали для раскраски во время тех или иных ритуалов, и в том числе, во время погребальных обрядов.
Черный цвет, по данным В.Тэрнера, Дж. Фрезера, Л. Леви-Брюля, в древних и первобытных культурах изображал зло, темноту, страдания, несчастье, болезнь, смерть (Серов Н.В., 1990). В Средней Азии в XIX в. новорожденному в определенные ночи мазали сажей лоб, виски и другие части тела, чтобы сберечь ребенка от дурного глаза (Серебрякова М.Н., 1980).
Мошинский А.П. (Москва). Ажурные булавки протокобанской эпохи (к вопросу об относительной хронологии дигорской культуры)
В 1998—2000 гг. на могильнике Кари Цагат (который по целому ряду признаков можно предположительно отождествить с могильником Догуй Хунта, исследовавшимся Тимофеевым, и впоследствии утерянным) [18] в Дигорском ущелье Северной Осетии экспедицией Государственного Исторического музея были изучены два коллективных погребения (№№ 6 и 9), совершенных по обряду трупосожжения на стороне. Погребения относятся к Дигорской культуре протокобанской эпохи (XIV—XII вв. до н.э.). Благодаря этим раскопкам удалось окончательно обосновать правомерность выделения Дигорской культуры как таковой (Крупнов, 1951; Мошинский, 2000). Более того, удалось частично проследить динамику развития этой культуры. Особенно ярко в этом контексте выглядит изменение во времени булавок с ажурными навершиями.
Ажурные булавки известны науке с XIX в. Долгое время считалось, что они датируются временем не ранее середины I тыс. до н.э. Назначение их также было неясно. Е.И. Крупнов достоверно установил их принадлежность к протокобанской эпохе. На основании анализа изученных комплексов (Долбежев, Мошинский) можно говорить и об их назначении. Булавки «гигантских» размеров служили украшением головного убора. Их навершие располагалось над головой женщины, вдоль стержня, вероятно, заплеталась коса. Короткие булавки могли выполнять обычную функцию — застежек для одежды.
Среди всего массива булавок с ажурными навершиями выделяются два основных типа: булавки с веерообразным навершием и булавки с навершием «в виде павлиньева пера». Для последних характерны деление навершия на ярусы, более или менее сложный узор и фестоны по внешнему краю. Собственно, благодаря этим фестонам они и получили свое название. Необходимо, впрочем, отметить, что на некоторых наиболее поздних экземплярах булавок с веерообразным навершием также присутствуют фестоны.
Основная масса булавок с веерообразным навершием (за очень небольшим исключением) — двучастна. Навершие отливалось отдельно и прикреплялось к стержню достаточно сложным способом. Верхняя часть стержня расковывалась таким образом, что получалась пластина с отходящим от нее к верху стержнем. Стержень продевался в отверстие в нижней части навершия, сгибался пополам и зажимался краями пластины. Точно таким же образом крепилось навершие у некоторых булавок с гигантским пластинчатым двухзавитковым («в виде бараньих рогов») навершием. Интересно, что у поздних цельнолитых булавок с веерообразным навершием потерявшее свое функциональное назначение отверстие все-таки сохраняется. Булавки, судя по всему, использовались достаточно активно. Так как крепление было не очень надежным, они зачастую ломались по отверстию в навершии. Тогда крепление разжималось, и крепеж фиксировался непосредственно на веерообразную часть.
В погребении 9 могильника Кари Цагат найдена верхняя часть стержня булавки с описанным выше креплением. Отличие состоит в том, что крюкообразно согнутый стержень продольно разделен надвое. Фрагмент [19] стержня булавки с разделенным надвое крюком известен из могильника Фаскау. Под одним номером с ним в ГИМе хранится фрагментированное навершие «в виде павлиньего пера». Достоверно утверждать, что это две части одного предмета тем не менее невозможно. Аналогичным образом дело обстоит и в погребении 9. В этом сильно разрушенном комплексе помимо выше упомянутого фрагмента стержня с креплением найдено несколько фрагментов навершия «в виде павлиньего пера». В любом случае, была ли булавка с этим навершием составной или находилась в одном комплексе с составной веерообразной булавкой, мы можем говорить о переходном характере этого погребения. В погребении 6 среди большого количества ажурных булавок не присутствуют составные и нет булавок с веерообразным навершием. Также существуют отличия в сурьмяных подвесках. Кроме того в погребении 9 присутствуют каменные пронизи с кольцевидным орнаментом (типа «домино»).
Известен еще один способ крепления навершия «в виде павлиньего пера» к стержню булавки — при помощи специально долитой муфты. Нам представляется, что эта технология наиболее поздняя и применялась для ремонта цельнолитых булавок. В пользу этого говорит целая серия булавок этого типа с бараньей головкой на стержне. Баранья головка приливалась к стержню булавки вместе с муфтой. Судя по тому, что в погребении 6 среди большого количества булавок этого типа не известно ни одной с бараньей головкой, можно предположить их асинхронность данному комплексу. Такая булавка есть, например, в комплексе из Рутхи (Долбежев) вместе с подвесками (нашивными пронизями?) в виде секиры, напоминающими топоры типа Фаскау 7, являющимися наиболее поздними среди топоров среднебронзового века — только среди них есть оловянистые экземпляры (Кореневский).
Безусловно, только на ажурных булавках нельзя строить хронологию целой культуры. Тем не менее, технология изготовления булавок может служить датирующим признаком.
К настоящему времени неясным остается вопрос о связи наиболее архаичных составных веерообразных булавок с первым протокобанским периодом (Козенкова, Мошинский) — временем, для которого еще нельзя говорить о существовании Дигорской культуры как таковой. Обращает на себя внимание незначительное количество керамики этой эпохи и довольно большое количество булавок указанного типа. По всей вероятности, это говорит о том, что булавки принадлежат к несколько более позднему времени и должны датироваться первым этапом Дигорской культуры. Затем следуют составные булавки с навершием «в виде павлиньего пера», на смену которым приходят цельнолитые булавки этого типа. Как уже отмечалось, возможно, эти две разновидности булавок маркируют два периода Дигорской культуры. При этом не исключено, что первые из них сосуществуют с составными [20] веерообразными булавками. Завершают предложенную нами линию развития булавки с бараньей головкой, которые сосуществуют с просто цельнолитыми булавками этого типа. Возможно, булавки с бараньей головкой бытуют в финальном периоде дигорской культуры, который маркируется комплексом из Рутхи (Долбежев), содержащем подвеску-лошадку, практически аналогичную лошадкам из Былымского клада.
Итак, можно выделить три основных этапа в бытовании ажурных булавок:
Булавки с бараньей головкой.
Весьма вероятно, что при дальнейшей работе и появлении новых комплексов технологические этапы развития булавок с ажурными навершиями удастся более жестко увязать с периодами Дигорской культуры.
Кривицкий В.В. (Санкт-Петербург). Бронзовые пояса центрального Кавказа (образно-стилистический анализ)
На поясах из Тлийского могильника, из о. Каякент (конец II — начало I тысячелетия до н.э., XII—X вв. до н.э.) из Лугового могильника (VI—V вв. до н.э.) гравировкой нанесены антропоморфные и зооморфные изображения: оленей, козлов, быков, ослов, фантастических существ, сочетающих черты волка и собаки, волкособаковидных зверей, лошадей, птиц, змей. Животные переданы жизненно, довольно реалистично. Живо схвачены их позы. Однако, каждый вид животного зафиксирован в одной и той же многократно повторенной и несколько схематизированной позе величественного и мерного движения. Здесь мы встречаемся с правильной и строгой композицией. Ритм повторяющихся изображений животных, одинаковый их масштаб, одно и то же направление движения создают впечатление величественного шествия. Простотой форм, ясностью пропорций и умелой передачей самого движения мастер создает впечатление монументальности изображений животных, несмотря на их небольшой размер. Животные переданы реалистично, но в то же время довольно схематично, условно, стилизованно. Изображения зверей, за исключением кабана, отличаются преувеличенной стройностью пропорций, живот сильно утончен, подтянут, а продолговатое изогнутое туловище очень вытянуто; спина выгнута, морда Длинная и «клювовидная», глаза намечены двумя маленькими [21] концентрическими кружками, уши в виде двух тонких лепестков, рога в виде длинных, загнутых на концах крюков или полумесяцев, хвосты либо очень короткие, либо слишком длинные, копыта не обозначены. У кабана туловище слишком массивное, довольно тяжеловесное, резко увеличено в размерах по отношению к другим животным. Лошади представлены бегущими. Мастер превращает их стремительный силуэт в узор: шеи изогнуты, туловища вогнуты, животы подтянуты, «клювовидные» головы сливаются с шеей, уши стоят, задние ноги поджаты, а передние вытянуты, резко «выброшены» вперед.
У птиц с довольно массивными телами сочетаются относительно маленькие головы о заостренными тонкими клювами, стройной шеей, взаимно оттеняющими друг друга. Сливающиеся силуэты тел и голов на тонких плавно изогнутых шеях, с заостренными носами и короткими хвостами, определяют облик и образ всех птиц.
Змеи изображены с характерными для графики изучаемого периода истории Кавказа, стрелокопьевидными головами, глаза выделены двумя точками или мелкими кружками, а иногда не обозначены. Тела извивающихся змей превратились в орнаментальную волнистую полосу, заполненную точками с волютообразно загнутыми на концах хвостами.
Благодаря стилизации, нарушению пропорций, диспропорции, применению декоративных элементов животные превратились в фантастические, а с добавлением знаков, символов, ромбов, треугольников, шахматного орнамента, изображений солнца, солярных кругов и крестов получили культовую, религиозно-магическую, мифическую окраску и солярное, космическое, небесное значение плодородия.
Изображение человека отличается упрощенностью, малой выразительностью, пропорции нарушены, допущена диспропорция, фигура передана суммарно. Тело непропорционально, клювовидная голова велика по отношению к телу, ноги слишком короткие, руки очень длинные по отношению ко всей фигуре и напоминают длинные, узкие полосы, глаза намечены двумя маленькими концентрическими кружочками.
На поясах запечатлен один из эпизодов мифа, (сказания) о космическом охотнике, божестве грома и молнии, вооруженного луком, преследующем животное — солнце, об умирающем и воскресающем боге — звере; и пиршество, празднество героев — воинов, богатырей, после удачной охоты или победы над врагом.
Пояса изготовлены с большим мастерством, гравировкой, реже пунсоном, в них запечатлен творческий почерк художника, его фантазия. Они покрыты различными изображениями и орнаментом, который поражает совершенством композиции, кропотливостью, тонкостью, изяществом [22] работы, богатством декора. Орнаментация проста, изящна, строга и состоит, как правило, из геометрических узоров. Изящество контуров и умелое расположение рисунков создает впечатление монументальности, внутренней силы, скупого графического рассказа. Контуры изображений всегда округлы. Рисунок лаконичен, несколькими изгибами линий переданы основные объемы и характерные пропорции тел. Внутри контура нанесены точки или линии. Орнамент из косых штрихов следует форме тела и выделяет основные его части — ноги, бедра, лопатки. Исполненные тончайшими линиями, прочерченными с равной силой, эти композиции состоят то из плотно заштрихованных фигур, в виде сгущенных, тоновых пятен, то из силуэтно прорисованных изображений; четкий фон создается: густым пунктиром, штрихами, насечками, точечным узором. Ощущается чувство ритма, которое воплощается образно, как стремление заполнить пространство, упорядочить, организовать, сгруппировать отдельные элементы, превращая их в геометризированный орнамент, подчиненный чувству ритма, объединяя различные узоры в сложные, симметричные, как бы движущиеся изображения; все композиции органично-ритмичны. Органическую цельность, ритмичность, законченность придавали обрамления в виде рамок, фризов, бордюров из треугольников, ромбов, секирообразного орнамента, бегущей опирали, линий, полос из мелких штрихов, точек, обегающих всю поверхность по краю пояса. И все это служит не только фоном, но и объединяет весь декор, все изображения в единую гармоничную композицию, делает пояса еще более нарядными, придает еще больший эффект, подчеркивает декоративность. Изображения животных, людей выполнены либо только линейным контуром, обведены, обрамлены, окаймлены полосой, каймой из точек, штрихов и т.д. или заполнены точечным, елочным узором и т.д., силуэты, контуры которых четко, ясно выделяются на гладкой полированной поверхности. Животные, как правило, показаны сбоку в профиль, человек — в фас. Выработался канон, правило в изображении животных и человека на плоскости, на поверхности металла. В основу композиции положен символический принцип религиозно-магического содержания, который преобладает над декоративным. Линейно-пластическое решение строится на сюжетной канве. Смысловое содержание изображений свидетельствует о том, что пояса возникли в ту эпоху, когда религиозная тематика была главным содержанием, основной темой изобразительного искусства. Эти мифологические, фантастические и религиозно-магические сюжеты и образы своим появлением целиком обязаны творческому воображению, зародившемуся в сознании, мышлении населения древнего Кавказа. [23]
Ларенок В.А., Потапов В.В. (Ростов-на-Дону). Древнейший некрополь Кобякова городища
В 1999—2000 годах был исследован южный, приречный, участок широко известного Кобяковского некрополя, расположенного на высокой террасе правого коренного берега Дона. За два года исследовано около 400 погребений, большая часть которых относится к первым векам н.э. Однако, среди них выделяется ряд более древних захоронений, 27 из которых можно объединить в отдельную группу.
Погребения, входящие в эту группу, имеют ряд общих обрядовых признаков. Могилы сопровождались каменными закладами, которые не зафиксированы только в семи захоронениях. В некоторых погребениях среди заклада и под ним прослежены остатки тризны в виде костей рыбы и животных, фрагментов лепной посуды. Все захоронения расположены неглубоко от поверхности, конструкция ям прослежена, полностью или частично, в 18 случаях. В плане они обычно имеют овальную форму, но есть и трапециевидные, и эллипсоидные. Несколько выделяется в этом отношении погребение 47 (2000), в дне которого была выкопана ямка-камера. Почти все погребенные скорчены на правом боку и только в трех случаях на левом. Большая часть их была ориентирована головой на юго-восток, и лишь в виде исключения — на восток (3), юг (1) и юго-запад (1) (рис. 1, 11). Инвентарь небогат и, если не считать керамику из тризны, то в погребениях полностью отсутствует посуда. Вещи или следы их пребывания отсутствуют в 17 могилах. Находки представлены кремневыми орудиями, обломком стрелы, отбойником, пластинкой, кварцитовым нуклевидным обломком, терочником. Присутствие бронзового височного кольца в одном погребении отмечено в виде окисла на черепе, в другом — в виде невыразительных обломков. В погребении 15 (1999) найдено круглое, ромбовидное в сечении височное кольцо, с незамкнутыми приостренными концами (рис. 2). Из погребения 156 (2000) происходят два овальных в сечении кольца, с приостренными несомкнутыми концами (рис. 6, 7). Это погребение отличается от всех остальных богатством инвентаря. Здесь, помимо колец, были найдены ожерелье, включающее в себя кольцевидные бусины желтого стекла (рис. 8), спиральные пронизи (рис. 4, 5) и, по-видимому, бляшку-пуговицу с петлей на обороте и пуансонным орнаментом по краю (рис. 3), а также два браслета из прямоугольной в сечении проволоки с расплющенными концами, согнутой в 3 и 2 витка (рис. 9, 10). Металлические находки из могильника находят себе аналогии, зачастую неполные, в различных памятниках и культурах конца эпохи поздней бронзы — начала раннего железного века. Наиболее близкие кобяковским спиральные пронизи есть в кобанской культуре. Здесь [24] такие изделия широко распространены на ранних этапах, а в более поздних памятниках, с начала эпохи раннего железа начинают доминировать биконические спирали [Техов, 1977, с. 169]. Широкие круглые бляхи-пуговицы с петлей на обороте известны в позднеприказанских, кобанских и центрально- и юго-европейских памятниках. Они встречаются, в конце эпохи бронзы и доживают до начала раннего железа. Однако украшение различных блях по краю простым пуансонным орнаментом, как правило, характерно для эпохи поздней бронзы [Халиков, 1980, табл. 39,2; Березин, Калмыков, 1998, рис. 7,5]. Наиболее полная аналогия происходит из клада Каркаг, культуры Гава [Kemenczei, 1984, табл. CXCVII, 11]. Спиральные браслеты, аналогичные кобяковским, также распространены достаточно широко. Они найдены в некоторых кобанских могилах, относящихся уже к раннежелезному веку [Козенкова, 1982, с. 46] и в позднечернолесском кладе на Субботовском городище [Тереножкин, 1961, рис. 105,8, 106,6-8]. Однако, судя по находкам в Верхнехортицком могильнике белозерской культуры [Попандопуло, 1999] и в комплексах культур эпохи бронзы Северо-восточной Венгрии — Пилинь, Гава, Киятице [Kemenczei, 1984], появление этого типа браслетов связано с более ранним временем. Височные кольца из погребения 156 (2000) сравнимы с некоторыми разновидностями белозерских украшений, а экземпляр из погребения 15 (1999) находит себе наиболее полные аналогии в кладах и погребениях культур Гава, Беркес и Пилинь [Kemenczei, 1984; Археология Венгрии, 1996]. Таким образом, значительная часть металлических изделий из кобяковского могильника датируется в пределах эпох поздней бронзы — раннего железного века. Однако, аналогии бляшке-пуговице и височным кольцам позволяют уточнить эту датировку в пределах финала поздней бронзы. Все это позволяет синхронизировать могильник с кобяковской культурой Нижнего Дона [Шарафутдинова, 1980] и связать его с ранними слоями Кобяковского городища. Подтверждают это и находки в составе тризны керамики, сопоставимой с кухонной посудой кобяковской культуры.
Кобяковская культура низовьев Дона была выделена по четырем бытовым памятникам Э. С. Шарафутдиновой, которая неоднократно подчеркивала ее отличия от нижнедонских памятников [Шарафутдинова, 1980]. Его последняя составляющая, подчеркивает оригинальность этой культуры, обусловленную, по мнению Э.С. Шарафутдиновой, ее закубанскими корнями [Шарафутдинова, 1980, 1991]. Погребения, образуя компактную группу, приуроченную к одному бытовому памятнику, резко отличаются от других обрядовых групп относящихся к этому времени, но не связанных с кобяковской культурой [Потапов, 1998]. Однако, пока нет возможности найти кобяковской группе достаточно полные аналогии среди погребальных памятников Закубанья, где известны бытовые памятники сопоставимые с кобяковскими поселениями. [25]
Кобяковский некрополь. Погр. 15, 1999 года: 1 — план и разрез, 2 — височное кольцо, бронза. Погр. 156, 2000 года: 3 — бронзовая бляха, 4, 5 — бронзовые спиральные пронизи, 6, 7 — бронзовые височные кольца, 8 — стеклянные бусы, 9, 10 — бронзовые браслеты, 11 — планы и разрез погребения. [26]
Дударев С.Л. (Армавир). К вопросу о датировке второй нижнекуркужинской стелы
Проблема хронологической атрибуции «киммерийских» стел по изображенным на них деталям вооружения и воинского убора в последнее время вновь поднята специалистами по «предскифской» эпохе [Ковалев, 2000; Ольховский, 2000]. При этом было отмечено, что «при не столь определенной датировке большинства реальных «прототипов» изображений в рамках IX — начала VII в. до н.э. дальнейшая работа по выяснению микрохронологии «киммерийских» древностей становится насущной задачей» [Ольховский, 2000, с. 266].
В данной связи большой интерес представляет только что опубликованная стела из с. Нижний Куркужин в Кабардино-Балкарии [Атабиев, 2000, с. 183-186, табл.II]. Обратимся к анализу некоторых наиболее значимых деталей стелы II (I была соскоблена при переиспользовании) (рис.). Изображенный на ней рифленый пояс встречен и на других стелах Северного Кавказа и Юго-Восточной Европы (Армавир, Белоградец, Ольвия, Целинное). Подобные пояса справедливо сопоставляются специалистами с металлическими кобанскими поясами с продольными ребрами, известными, например, в могильнике Тли [Членова, 1984, с. 25]. По поводу этих поясов А.А.Ковалев скептически заметил, что они имеют широкую дату в пределах X—VII вв. до н.э. и не могут служить надежными хронологическими индикаторами.
По Б.В. Техову, эти пояса появляются с конца VIII в. до н.э. и бытуют до конца VI в .[Техов, 1980, с. 68]. С точки зрения Н.Л. Членовой, М.Н. Погребовой, С.А. Есаяна, их наиболее вероятной датировкой является VII в. [Есаян, Погребова, 1985, с. 93; Членова, 1978, с. 82]. В Самтавро граненый пояс найден в комплексе с наконечником стрелы раннежаботинского типа, подобные которому датированы В.А. Ильинской VII в. до н.э. и даже его началом [Каландадзе, 1983, рис. 727, 732; Iллiнська, 1973, с. 16]. На VII (возможно конец VIII—VII) в. до н.э как дату раннежаботинских стрел указывает находка в кург.55 могильника Южный Тагискен [Итина, Яблонский, 1977, с. 70, 143, рис. 47,2]. Наша корреляция тлийских комплексов с такими поясами показала, что они использовались местным населением в VII — начале VI в. до н.э. [Дударев, 1991, с. 85-91]. Стела из Белоградца, судя по инвентарю погребения, в особенности колчанному набору с сочетанием новочеркасских и раннежаботинских наконечников стрел, должна быть датирована первой половиной VII в. до н.э. [Исмагилов, 1988, с. 46]. Что же касается стелы из Целинного, которую связывают с погр. 3 кург.16, датированном IX в. до н.э. [Корпусова, Белозор, 1980, с. 241], то есть мнения, согласно [27] которым дата погребения может быть определена рубежом VIII—VII или началом VII в. [Исмагилов, 1988, с. 44]. Считаем возможным поддержать эту точку зрения. Кинжалы с линзовидным лезвием, подобные изображенному на стеле из Целинного, оставшиеся неизвестными А.А. Ковалеву, найдены в погр. 56 и 130 Псекупского могильника и погр. 186 могильника Клин-яр Ш (раскопки А.Б. Белинского). Они отнесены нами к кругу поздненовочеркасских древностей [Дударев, 1999, с. 159]. Фигура же с правой стороны стелы из Целинного, атрибутируемая ныне как изображение чекана или секиры [Ковалев, 2000, с. 145; Ольховский, 2000, с. 262], если принять такую трактовку, более всего напоминает секиры с восточноалтайских оленных камней VII—VI вв. до н.э. [Кубарев, 1979, табл. XVI, V]. Необходимо учесть и мнение В.С. Ольховского о том, что армавирская и куркужинская стелы относятся к числу позднейших. Таким образом, изображения рифленых поясов на «киммерийских» стелах вполне могут быть признаны (если отбросить крайние даты) индикатором VII в. до н.э.
Наше предположение находит убедительное подтверждение в присутствии на анализируемой стеле из Нижнего Куркужина изображения меча, который может быть причислен к выделенной нами III группе биметаллического оружия «предскифской» эпохи Северного Кавказа [Дударев, 1983, с.17-18; 1991, с. 45; 1995, с. 18; 1999, с. 103-108]. Этот меч имеет боковую лопасть для крепления к поясу, аналогичную тем, которые отмечены у парадных раннескифских мечей из Мельгуновского и Келермесского (I-III) курганов, возраст которых не моложе конца VII в. до н.э. [Черненко, 1980, с. 12, рис.7; Галанина Л.К., 1997, с. 90, табл. 7, 1а]. Такая комбинация является ярким, выдающимся олицетворением синтеза новочеркасских «предскифских» форм даже не с древнейшими (предРСК-1 — Уашхиту-Квитки-Лермонтовский разъезд) и предРСК-2 (Хаджох 1/1) [Дударев, 1999а, с. 9], а с ранними скифскими формами (РСК-1). Таким образом, вновь расширяются границы бытования, во всяком случае, отдельных элементов новочеркасского комплекса за середину VII в. до н.э., как то фиксировалось еще в конце 1970-х — начале 1980-х гг. [Виноградов, Дударев, 1983, с. 49-53]. Нижнекуркужинская находка заставляет вспомнить мнение Н.Л. Членовой, датировавшей северокавказские «оленные камни» второй половиной — концом VII в. до н.э. [Членова, 1984, с. 56].
Все сказанное выше позволяет определить время II нижнекуркужинской стелы серединой — второй половиной VII в. до н.э. Обнаружение же в гробнице у Нижнего Куркужина всего более 30 «киммерийских» стел, послуживших строительным материалом в сарматское время, однозначно говорит о вхождении этого района Центрального Предкавказья в зону обитания ранних кочевников рубежа «предскифской» и скифской эпох, о расположении здесь в это время самой крупной в Юго-Восточной Европе и на Северном Кавказе группировки номадов, носителей [28] степной культуры, использовавшей каменные изваяния в виде столпообразных стел.
«Киммерийская» каменная стела из окрестностей с. Нижний Куркужин (Кабардино-Балкария) (по Б.Х. Атабиеву). [29]
Кудрявцев А.А., Галаева В.Н. (Ставрополь) Грунтовое погребение кобанского времени могильника № 2 Татарского городища
В 2000 году продолжались раскопки на могильнике №2 Татарского городища. Здесь рядом с курганными склеповыми захоронениями было вскрыто еще несколько грунтовых могил. Наиболее богатая инвентарем могила № 10 выделяется среди других грунтовых захоронений могильника и заслуживает особого внимания.
1. Погребение № 10 имело заклад подпрямоугольной формы, ориентированный с северо-востока — востока — на юго-запад-запад. Заклад имел размеры 2, 30 м * 1, 30 м, сооружен был из необработанных камней ракушечника и песчаника, положенных плашмя или под небольшим углом к горизонту (рис 1.)
Камни лежали, в основном, по периметру навала, наиболее крупные — с северо-восточной и юго-западной сторон. Самый крупный камень размером 0,77 м. * 0,45 м * 0,23 м находился с северо-восточной стороны.
После снятия первого заклада был выявлен, еще один ярус-камней. Он также представлял собой заклад подпрямоугольной формы, ориентированный с северо-востока — востока на юго-запад — запад. Сложен он был из более крупных камней, положенных более плотно друг к другу (рис. 2). Два самых крупных камня размерами 0, 52 м * 0,30 м * 0,18 м и 0,47 м * 0, 45м * 0, 13м лежали с северо-восточной стороны нцвала. На поверхности одного из этих камней был найден зуб лошади (рис. 2, нах. 1), в 0,70 м на северо-восток от него были найдены две бронзовые витые подвески (рис. 2., нах.2,3).
2. После снятия камней второго яруса заклада было расчищено парное погребение в яме подпрямоугольной формы (рис. 3). Стенки и дно ямы никак не были оформлены. Только в восточном углу ямы находилось несколько камней. Костяк I лежал скорченно на правом боку, головой на северо-восток-восток. Череп находился на правом виске, лицевой частью на запад. Руки были согнуты в локтях под прямым углом. Ноги были согнуты в коленях таким образом, что бедра находились под прямыми углами к позвоночному столбу. Нижняя челюсть костяка I находилась за его спиной, у таза.
В 0,2 м на северо-запад от лобной кости черепа костяка I находилась круглая бронзовая бляшка (рис. 3, нах. 4). Она имела выпукло-вогнутую форму с двумя петельками на обороте. В петельки была вставлена витая бронзовая пронизка (рис. 3, нах. 5). Под бляшкой находилась бронзовая булавка с наполовину витым стержнем прямоугольного сечения и навершием в виде петли (рис. 3, нах. 6). Рядом с круглой [30] бляшкой лежала бронзовая булавка, почти идентичная описанной выше (рис. 3, нах. 7). Над теменной частью черепа костяка I лежали два бронзовых предмета. Первый — это фрагмент пронизки в форме трубочки с волнистыми стенками (рис. 3, нах. 8); второй — витая пронизка, изготовленная из плоской ленты с ребром посередине (рис. 3, нах. 9) Рядом с находкой 7 находилась бронзовая игла (рис. 3, нах. 10). Под черепом костяка I была найдена бронзовая подвеска в форме птички (рис. 3, нах. 11). С восточной стороны костяка находились керамические сосуды: корчагообразный сосуд (во фрагментах) (рис. 3, нах. 12), рядом с ним стояла кружечка (рис.3, нах. 13) и в 0,2 м от перечисленных сосудов находилась вторая кружечка (рис.3, нах. 14).
Костяк II был безинвентарный. Костяк II лежал на спине скорченно, головой на юго-запад. Ноги были согнуты в коленях, колени подтянуты к голове. Тело погребенного в момент захоронения было, видимо, зафиксировано таким образом, что руки его обхватывали скорченные ноги и прижимали их к груди. В момент расчистки кости рук лежали перекрещено поверх костей ног. Часть тазовой кости костяка II находилась в северо-восточном углу погребальной ямы, на расстоянии 0,1 м. от черепа костяка I.
3. Инвентарь погребения № 10. Находка 2. (рис.4/1). Бронзовая витая подвеска биконической формы изготовлена из плоской бронзовой ленты. Ее длина 45 мм, диаметр в самой широкой части — 14 мм, диаметр на концах — 3 мм.
Такие пронизки известны из могильников, характеризующих кобанскую культуру: Тлийского (OAK, 1889), Кобанского, Эшкаконского, Каменномостского (Крупнов Е.И., 1960). В. И. Козенкова считает подобные спиральные пронизки — подвески характерными для кобанской культуры второй половины Х — нач. VII в.в. дон.э (КозенковаВ.И., 1989). Б.В. Техов полагал, что такую форму пронизки получили в VIII—VII в.в. до н.э (Техов Б.В., 1977).
Находка 3. (рис. 4/2). Бронзовая витая подвеска трубчатой формы, слегка согнута по оси. Изготовлена из плоской бронзовой ленты. Диаметр изделия 7 мм, длина — 40 мм. Весьма характерные для Северного Кавказа витые пронизки-накосницы известны здесь с эпохи бронзы и продолжали существовать до античного времени.
Находка 4. (рис. 4/3). Круглая бронзовая бляшка выпукло-вогнутой ;формы с овальным сквозным отверстием посередине. На внешней стороне оттиснут орнамент в виде четырехконечной звезды с выпуклым кругом посередине. С внутренней стороны приварены две петли из бронзо-I вых лент овальных в сечении. Диаметр бляшки 45 мм.
Находка 5. (рис. 4/4). является деталью вышеописанной бляшки, так как витая пронизка была пропущена сквозь петельки бляшки. Пронизка изготовлена из плоской бронзовой ленты. Длина пронизки — 40 мм, диаметр — 5 мм. Бляхи, наиболее близкие по форме и орнаменту круглой [31] бляшке известны из могильников предскифского времени: Березовского (Крупное Е.И., 1960), у Мебельной фабрики под г. Кисловодском. Из Березовского могильника бляхи не имеют сквозного отверстия в центре и на оборотной их стороне имеется лишь одна петелька. Бляхи из могильника у Мебельной фабрики под Кисловодском имели только одну петельку на обороте, орнамент на внешней стороне очень близок орнаменту на нашей бляхе (Виноградов В.Б., Дударев С.Л., Рунич А.П., 1980). Подобная деталь головного убора известна из могильника «Индустрия — I», расположенного под г. Кисловодском. В одном из его погребений у висков женского костяка лежали по бронзовой выпукло-вогнутой бляхе и по две бронзовых витых трубочки-накосницы сверху блях (Афанасьев Г.Е., Козенкова В.И., 1981). В.И. Козенкова относит подобные бляхи к классическому периоду кобанской культуры (вт. пол. X — нач. VII вв. до н.э.). (Козенкова В.И., 1996).
Находка 6. (рис. 4/5). Булавка бронзовая с навершием в виде петли. Верхняя часть булавки — это витой квадратный в сечении стержень, нижняя часть — круглый в сечении стержень, заостренный на конце. Длина булавки — 137 мм.
Находка 7. (рис. 4/6). Булавка идентичная описанной выше. Ее длина — 134 мм. Подобные булавки известны из Верхне — Кобанского (Козенкова В.И., 1996), Березовского (Крупнов Е.И., 1960), Тлийского могильников (Техов Б.В., 1977), могильника у села Заюково в Кабардино-Балкарии (Гриневич К.Э., 1951), из могильника у села Терезе в Карачаево-Черкесии (Биджиев Х.Х., Козенкова В.И., 1980). Аналогичные булавки были широко распространены в культурах Северного Кавказа с конца II тыс. до н. э. и доживают до VII века до н. э. (Гриневич К.Э., 1951).
Находка 8. (рис. 4/7). Фрагмент бронзовой трубчатой пронизки с волнистыми стенками. Длина фрагмента — 24 мм, диаметр изделия был, по всей видимости, — 6 мм. Аналогичная пронизка известна из Березовского могильника (Крупнов Е.И., 1960).
Находка 9. (рис. 4/8). Бронзовая витая пронизка, изготовленная из плоской бронзовой ленты с ребром посередине. Длина пронизки — 32 мм, диаметр — 4 мм. Подобные пронизки известны из Нестеровского могильника, могильника Верхняя Рутха, они так же являются составной частью комплексов доскифского времени. (Крупнов Е.И., 1960)
Находка 10. (рис. 4/9). Игла бронзовая длиною 95 мм, круглая в сечении, диаметр в сечении — 1 мм.
Находка 11. (рис. 4/10). Бронзовая подвеска в виде скульптурной фигурки птицы, которая имеет широкий клюв и ярко выраженные уши или рога, хвост треугольной формы и сквозное круглое отверстие в области туловища. Высота изделия — 30 мм, длина — 30 мм. Подвески в виде фигурок птиц с треугольными хвостами и «рогатыми» головами [32] известны из могильника Верхняя Рутха, который датируется началом I тыс. до н. э. (Крупнов Е.И., 1960).
Тлийского могильника (X век до н. э.) (Крупнов Е.И., 1960). Такие же подвески были обнаружены у села Терезе (Биджиев Х.Х., Козенкова В И., 1980), в могильнике «Индустрия I» (Афанасьев Г.Е., Козенкова В.И., 1981).
Находка 12. (рис. 4/11). Керамический корчагообразный сосуд. Был частично раздавлен камнями обкладки могилы. После реставрации удалось восстановить форму верхней и нижней части тулова. Диаметр венчика — 66 мм, диаметр горла — 55 мм, диаметр верхней части тулова — 165 мм, диаметр дна — 80 мм. Верхняя часть тулова была орнаментирована сосцевидными налепами. Диаметр налепа — 8 мм, его высота — 8 мм.
Находка 13. (рис. 4/12). Керамический сосуд — кружечка. Часть венчика утрачена, на тулове имеются глубокие трещины. Сосуд имел слегка отогнутый венчик, узкое горло и широкое округлое тулово; ручка соединяет устье и широкую часть тулова, в сечении она круглая. Диаметр устья около 55 мм, диаметр горла — около 48 мм, диаметр тулова — в самой широкой его части — 87 мм, высота сосуда — 87 мм.
Находка 14. (рис. 4/13). Керамический сосуд — кружка. Сосуд имеет слабо выраженный венчик и широкое горло, тулово слегка расширено по сравнению с устьем, дно округлое. Ручка прикреплена к венчику и самой широкой части тулова. Верхняя часть ручки возвышается над венчиком. По центру внешней стороны тела ручки имеется желобок глубиной 2 мм и шириной 4 мм. Диаметр венчика — 103 мм, диаметр горла — 100 мм, диаметр тулова — 110 мм, высота сосуда 78 мм.
Анализ погребального инвентаря и конструктивных особенностей грунтового захоронения № 10 Татарского могильника № 2 позволил установить их несомненную близость с аналогичными материалами могильников Северного Кавказа, оставленных племенами кобанской культуры (комплекс из Березовского могильника, из могильника Индустрия I, из могильника Верхняя Рутха, из Верхне-Кобанского могильника и др.). Наибольшие аналогии здесь прослеживаются с материалами погребений, относящихся, по определению В.И. Козенковой, к 3-му этапу развития кобанской культуры, датируемому ей сер. X — нач. VII вв. до н. э. Это позволяет отнести погребение № 10 ко времени, синхронному названным памятникам и датировать его в пределах так называемого третьего этапа развития кобанской культуры, то есть к сер. X — нач. VII вв. до н. э. Это позволяет считать погребение № 10 наиболее древним по сравнению со всеми другими захоронениями, открытыми ранее на могильнике №2 Татарского городища (Кудрявцев А.А., Галаева В.Н., 1999), относящимися к V—III вв. до н. э.
Однако проникновение и развитие кобанских племен на территории Ставропольской возвышенности и других районов Центрального [33] Предкавказья имело свою специфику, что, несомненно, нашло отражение и в хронологических аспектах бытования тех или иных предметов материальной культуры (возможность сохранения в отдельных элементах материальной культуры кобанских племен орхаизмов). Более точная датировка выявленного грунтового погребения № 10 станет предметом дальнейших исследований на Татарском городище. Раскопки грунтового погребения № 10 дают основание предварительно определить нижнюю дату функционирования всего Татарского могильника № 2 в пределах сер. X — нач. VII вв. до н. э., что, в основном, соответствует времени существования здесь крупного кобанского поселения. Подавляющее большинство выявленных к настоящему времени захоронений могильника укладываются в хронологические рамки V— III вв. до н. э.
Рис. 2. 1 — зуб лошади, 2 — подвеска бронзовая витая, 3 — подвеска бронзовая витая. (В книге показан вертикально) [35]
Рис. 3. 4 — бляшка бронзовая круглая, 5 — пронизка бронзовая витая, 6 — булавка бронзовая, 7 — булавка бронзовая, 8 — пронизка с волнистыми стенками, 9 — пронизка бронзовая витая, 10 — игла железная, 11 — подвеска в форме птицы, 12 — керамический сосуд — кружечка, 13 — керамический сосуд — корчага, 14 — керамический сосуд — кружка. [36]
Копылов В.П. (Ростов-на-Дону). Ранний этап греко-варварских связей на северном Кавказе (VII — первая половина VI вв. до н. э.)
В структуре Северного Причерноморья скифо-античного времени исследователи выделяют отдельные культурно-исторические районы, где ранние взаимодействия эллинов и варваров происходили наиболее активно. Одним из таких районов на Юге России являлась область р. Танаис. Именно этот район уже в конце VII — первой половине VI в. до н.э. являлся одной из зон, где греко-варварские контакты отчетливо фиксируются археологическими материалами (Книпович, 1935; Копылов, 1996; 1999). Нам представляется теоретически оправданным рассматривать культурно-историческое развитие Северо-Кавказского региона в указанный период, прежде всего как систему взаимодействий варварских общественно-политических образований, контролировавших данную территорию, с милетской колонией в районе Таганрога, известной в литературе как Таганрогское поселение (Копылов, 1995; 1999; Ю.Г. Виноградов, 1999).
Для правильной оценки раннего этапа греко-варварских связей в этом регионе необходимо точное установление времени существования этой греческой колонии на юго-восточной окраине Геродотовой Скифии. Последние работы по уточнению хронологии архаической, прежде всего восточно-греческой керамики (Cook, Dupont, 1998; Rizzo, 1990; Kerschner, 1997; Монахов, 1999; Копылов, 1996; 1999; Бахтина, 2000 и др.) позволили установить, что Таганрогское поселение было основано не позднее третьей четверти VII в. до н.э. и погибло в третьей четверти VI в. до н.э. (Копылов, Ларенок, 1998). Материалы из Таганрогского поселения позволяют, как нам кажется, еще раз обратиться к вопросу о локализации гавани Кремны, упоминаемой античными авторами. Упоминание Геродотом Кремн в связи с изложением мифа об амазонках, предполагает существование этой гавани уже в архаический период. Сегодня археологические материалы позволяют только Таганрогское поселение идентифицировать с Кремнами. Материалы из этой милетской колонии являются ценнейшим источником, которые позволяют выявить ее роль в экономической, политической и культурной жизни Северного Кавказа и дают возможность правильно оценить значение этого поселения в формировании греко-варварских взаимоотношений. Учитывая, что Таганрогское поселение располагалось на одном из путей регулярных миграций скифской кочевой орды из Предкавказья в районы Нижнего Подонья, Приднепровья и Крыма, установление контактов было неизбежным (Копылов, 1994,). Характерно, [38] что этот путь в Северо-Восточном Приазовье и в районе Боспора хорошо маркируется скифскими погребениями, в инвентаре которых присутствует греческая керамика. Попытка привязки раннескифских погребальных комплексов, содержащих в наборе инвентаря греческую импортную керамику, к путям регулярных миграций номадов (Бахтина, 1991) заслуживает самого пристального внимания, однако, заключение о поступлении греческого импорта в варварский мир в конце VII — первой половине VI в. до н.э. только из Борисфена (о. Березань) нуждается в корректировке. Нам представляется, что ионийские сосуды в погребения скифов Крымского полуострова (Темир-гора, с. Филатовка) и Самаро-Орельского междуречья (Шандоровка) могли попасть из Таганрогского поселения. Рассматривая греко-варварские контакты в Северо-Кавказском регионе, необходимо отметить, что следы их фиксируются уже в конце VII — начале VI в. до н.э., то есть в тот период, когда на Боспоре Киммерийском греческих колоний еще не существовало и нам еще предстоит выяснить роль милетской колонии Кремны в процессе греческой колонизации Боспора.
Впервые ранние контакты греков с кочевыми скифами в Северо-Кавказском регионе отметила Т.Н. Книпович (1935). Не располагая данными о наличии в районе Таганрога греческой колонии архаического времени, она предположила, что образцы ионийской керамики конца VII — начала VI в. до н.э., обнаруженные в этом районе, могут свидетельствовать о доколонизационной торговли греков с кочевым населением области реки Танаис. В подтверждение своих выводов Т.Н. Книпович опубликовала обломки двух восточно-греческих сосудов, которые она датировала концом VII — началом VI в. до н.э. (Книпович, 1935). К сожалению условия находки ионийского сосуда из Хоперского округа нам не известны, тогда как горло ионийского сосуда в форме головы барана происходит из скифского погребения близ пос. Криворожье на р. Калитве. Сегодня количество свидетельств о контактах греков со скифами Подонья в конце VII — первой половине VI в. до н.э. значительно увеличилось за счет открытия скифских погребальных комплексов содержащих в наборе инвентаря греческую импортную керамику. Крайне важно, что в 4 комплексах обнаружены греческие амфоры (Копылов, 2000). Это самосская и хиосская амфоры конца VII — начала VI в. до н.э. из погребения могильника Красногоровка III (Парусимов, 1996), Милетская амфора второй четверти VI в. до н.э. из Ново-Александровского комплекса, амфора «круга Клазомен» конца VII — первой половины VI в. до н.э. из Хапровского комплекса и расписная милетская амфора первой половины VI в. до н.э. из могильника Бушуйка (Беспалый, Парусимов, 1991). Поступление этих амфор кочевникам Подонья из милетской колонии в районе Таганрога не вызывает сомнений (Копылов, 1998). Самой восточной находкой, свидетельствующей о связях Таганрогского поселения с номадами является ионийская [39] расписная амфора из скифского погребения могильника Аксай (Дьяченко, Мейб, Скрипкин, Клепиков, 1999), которую по характеру росписи можно датировать первой половиной — серединой VI в. до н.э. (Cook, Dupont, 1998).
Археологическими данными о наличии контактов населения Таманского полуострова с греками в столь раннее время до недавнего времени мы не располагали. Однако, недавняя находка в районе пос. Алексе-евка близ Анапы (Новичихин, 1993) фрагмента восточно-греческого килика, украшенного фризом с изображением ромбов и птиц, который датируется не позднее конца VII в. до н.э. (Kerschner, 1997), позволяет говорить о перспективности поисков других свидетельств о ранних греко-варварских связях в этом районе. Очевидно еще к первой половине VI в. до н.э.. относится и ойнахоя из погребения у Цукур лимана (Amandry, 1965).
Данных о ранних связях греков с Прикубаньем известно несколько больше. Возможно наиболее ранним свидетельством о греко-варварских контактах является серебряное зеркало второй половины VII в. до н.э. из 4-го Келермесского кургана, которое некоторые исследователи связывают с продукцией восточно-греческих центров (Галанина, 1997). Следует обратить особое внимание на отсутствие в материалах Келер-месских курганов греческой импортной керамики. К концу VII — первой половине VI в. до н.э. относятся клазоменские и «круга Клазомен» амфоры из могильника Лебеди V и из станицы Анапской (Монахов, 1996). Морфологические особенности позволяют отнести к клазоменским и амфору из кургана 7 могильника Циплиевский кут у пос. Ахтырский, которую можно датировать концом VII — первой четвертью VI в. до н.э. К первой половине VI в. до н.э. относится и восточно-греческий килик из кургана 15 могильника у аула Уляп (Ксенофонтова и др., 1987).
Для других районов Северного Кавказа данными о раннем этапе греко-варварских связей мы пока не располагаем, однако тщательное изучение археологических коллекций, хранящихся в научных учреждениях региона, возможно позволит выявить следы этих контактов.
Петренко В.Г., Канторович А.Р., Маслов В.Е. (Москва). Большой курган раннескифского элитарного могильника «Новозаведенное-II»
В 1998 г. совместной экспедицией Института археологии РАН и МГУ им. М.В.Ломоносова при поддержке Российского Гуманитарного научного фонда и ГП «Наследие» при Министерстве культуры Ставропольского края был раскопан крупнейший курган скифского могильника [40] Новозаведенное-II (курган № 7). Данный курган к моменту раскопок имел высоту около 8 м, диаметр около 70 м и был окружен заплывшим рвом первоначальной шириной 14 м, глубиной 4,5 м, ограждавшим площадку около 120-124 м в диаметре.
Помимо трех впускных погребений, открытых в верхних слоях насыпи и оставленных кочевниками Золотой Орды в XIV в., было исследовано основное погребение кургана, относящееся к раннескифскому времени. Могильная яма основного погребения была вырыта с уровня погребенной почвы в центре кургана. Она имела подквадратную форму и была ориентирована по линии ССЗ-ЮЮВ. Площадь могильной ямы составляла до 30 кв. м, а глубина — 2,64 м от поверхности погребенной почвы. Выкид из могилы был размещен вдоль ее западной и восточной сторон в виде двух валиков, вытянутых по линии ССЗ-ЮЮВ. На внутреннюю сторону обоих выкидов опирались бревна перекрытия могилы, уложенные на нескольких уровнях. Вокруг ямы на разных расстояниях от нее были открыты кострища, фрагменты керамики, кости животных и многочисленные следы от колес повозок, пересекавшие площадку во всех направлениях.
Установлено, что после завершения похорон и возведения могильного перекрытия центр погребальной площадки был ограничен кругом хвороста, отпечатки которого образовывали полосу до 5 м шириной. Затем деревянное перекрытие могилы, а также могильные выкиды и пространство вокруг могилы (в том числе и круг хвороста) были перекрыты камышом, образовавшим округлую площадку, вокруг которой был насыпан вал диаметром ок. 39-40 м, в свою очередь перекрытый плетнями. Эти плетни переходили с вала на камышовую площадку, перекрывая всю поверхность внутри вала. После сооружения данной надмогильной конструкции внутренняя часть ее была засыпана, что сформировало основу насыпи.
Погребение было разрушено и ограблено в древности; грабительский ход проходил с юга. Согласно антропологическому определению, в могиле был погребена молодая женщина. Вместе с ней в могилу были положены не менее пяти взнузданных лошадей, одна из которых, по-видимому, была верховой, в то время как четыре остальные могли составлять упряжку повозки, на что указывают обнаруженные здесь же остатки плетеного предмета (кузова колесницы?) и железного навершия.
В инвентарь погребения входили: оружие (фрагменты железного меча, копий и ножей, наконечники стрел, боевой топор); пряслица; глиняные сосуды (корчага, кувшины, чаши, мисочки и кружечки); бронзовые чаши, которые, судя по форме и орнаментации, скорее всего, являются переднеазиатским или закавказским импортом; украшения и [41] туалетные принадлежности — золотая копоушка, бусы (янтарные, сердоликовые, гагатовые, стеклянные и из египетского фаянса), золотые нашивные бляшки и накладки на пуговицы; высококачественные костяные предметы, выполненные в скифском зверином стиле.
Женщина, погребенная под курганом, принадлежала к высшей прослойке военно-кочевой аристократии, местом захоронения которой являлся могильник Новозаведенное II. Только еще один курган данного могильника (курган № 2, раскопан в 1986 г.), принадлежал погребенному столь же высокого ранга. Об этом говорят близкие размеры насыпей этих курганов, схожесть погребальных конструкций и обряда погребения, а также то, что в могилах курганов № 7 и № 2 помимо большего, по сравнению с другими, количества взнузданных лошадей, прослеживаются детали, которые могут свидетельствовать о помещении в них повозок или колесниц, что не отмечалось ни в одном из остальных курганов данного могильника.
Погребение в кургане № 7 выделяется набором оружия, составляющим почти полный набор вооружения воина-мужчины (за исключением панциря), в то время как в остальных женских захоронениях с оружием в Новозаведенском могильнике встречено только по одному виду вооружения.
Курган № 7 может быть предварительно датирован концом VII — началом VI в. до н.э. прежде всего по аналогиям предметам, украшенным в скифском зверином стиле. Костяная скульптурная головка грифо-барана по стилистике зооморфного образа и по редкому способу крепления находит ближайшую аналогию в сходном изделии из Кармир-Блура; остальные, более далекие аналогии (Келермес, Нивра, Немировское городище и др.), как и вышеприведенная урартская находка, датируются в рамках второй пол.VII — начала VI в. до н.э. Костяное навершие в виде скульптурной фигурки «припавшего к земле» кошачьего хищника, будучи в целом уникальным, вместе с тем по стилистическим и функциональным особенностям сходно с некоторыми изображениями кошачьего хищника в переднеазиатском искусстве (львы на булавках из Хасанлу и Луристана IX—VIII вв. до н.э.), а исключительно с точки зрения трактовки данного зооморфного образа ему соответствуют ряд аналогий в искусстве скифской архаики. Близка ему по стилистике и, возможно, по назначению золотая фигурка оленя из Келермесских курганов, принцип крепления которой также сходен с переднеазиатской традицией. Остальные находки в погребении кургана № 7 не противоречат вышеназванной датировке. [42]
Максименко В.Е. (Ростов-на-Дону). Ритуально-поминальный комплекс V века до н.э. в могильнике «Частые курганы» на нижнем Дону
В августе 2000 года Быстрянским отрядом Донской комплексной археологической экспедиции (начальник В.И. Гуляев) было обследовано несколько курганных могильников в междуречье рек Северский Донец и Дон в северных районах Ростовской области. Особое внимание привлекла группа насыпей, известная под названием «Частые курганы». Могильник расположен в 20-ти км к ЮЮВ от г. Белая Калитва, на землях СПК «Верный путь» у балки «Соколовчик» на водоразделе рек Быстрая и Калитва, впадающих в Северский Донец.
В настоящее время в могильнике зафиксировано 26 насыпей от 0,2 до 6 м высотой. Ранее их было, несомненно, больше. Курганы расположены цепочкой по линии В-3 в пределах одного километра, на всхолмлении, которое господствует над окружающей местностью. Значительная часть курганов имеет каменную основу.
Раскопанная насыпь, самая восточная в группе (курган № 1), сохранилась на высоту 15-20 см и выделялась на вспаханном поле пятном сильно пережженной земли диаметром около 10 м.
В ходе раскопок выяснилось, что первоначальный размер насыпи не превышал 15 м в диаметре. Поскольку поле неоднократно подвергалось глубокой вспашке, некоторые предметы, кости животных и человека, находившиеся в насыпи, были повреждены. Могильной ямы, как таковой, не было, а все захоронение находилось в линзовидном углублении площадью 25-30 м 2 в центре кургана, дно которого было немного ниже уровня древнего горизонта. Следов ограбления не отмечено. Несколько групп костей от туш животных (лошадей, овец) лежали в анатомическом порядке. Всего отмечено 5 скоплений костей и находок, как на дне углубления, так и выше его.
Кости человеческих особей (не менее двух человек) были расположены в западной части захоронения. При этом часть из них была кальцинирована. Две берцовые кости, лежавшие в анатомическом порядке у бронзового котла и жаровни, пяточными костями к югу под слоем сильно перекаленной земли — следов огня не имели. Создается впечатление, что останки людей (расчлененные и обугленные?) были разбросаны, а ритуальная пища, сосуды и другие вещи (кроме узды и наконечников стрел) аккуратно складывались в определенных местах.
Предварительно весь комплекс был воспринят нами, как погребение с сожжением на уровне древнего горизонта (сообщение на Донских археологических чтениях в декабре 2000 года, предварительная публикация, отданная в 1-й том трудов Донской комплексной археологической [43] экспедиции). Однако более внимательный анализ всего материала позволил мне усомниться в этом и трактовать захоронение как кенотаф или поминально-ритуальный комплекс с человеческим жертвоприношением. Подобные памятники достаточно известны в скифо — савроматской среде и отмечены в Приуралье, Поволжье, на Северном Кавказе, на Дону и Приднепровье. Процесс сооружения кургана № 1 происходил, на мой взгляд, следующим образом.
Первоначально был разведен сильный костер, который поддерживался длительное время (толщина пережженной земли местами достигала 30 см) путем подбрасывания в него хвороста. Следов использования толстых бревен не обнаружено. После затухания середина кострища была вычищена до уровня непрокаленого грунта (этим можно объяснить углубление в центре под насыпью). На этой площади в разных местах (может быть даже не одновременно) размещали ритуальную пищу и инвентарь.
Наиболее разнообразный инвентарь был сосредоточен около бронзового котла и бронзовой жаровни. Там же было больше всего остатков туш животных (не кальцинированных) и находились разрозненные кости человеческих скелетов, часть из которых была кальцинирована. Все это было перекрыто мощным слоем пережженного грунта, который находился в заполнении котла и жаровни.
Другие скопления предметов и костей располагались на разных уровнях, иногда в небольших зольниках (зола черного цвета), но также перекрытых перекаленным грунтом.
Помимо, упомянутых, бронзового котла и жаровни, в различных местах захоронения найдены глиняные лепные сосуды (один кувшин и два горшка), фрагменты керамики, оружие (железный кинжал, бронзовые наконечники стрел различных типов, среди которых один железный) и детали конской сбруи в виде украшений узды выполненных в зверином стиле. Представляет особый интерес находка бронзовой бляхи (?) в виде ладони правой руки, четыре подвески узды (?) в виде литых объемных головок волков, фрагмент железного псалия с изображением на конце головы хищника (пантеры?), выполненного из свинца, бронзовый конский наносник в виде ушастого животного и бляха в зверином стиле со сложной композицией.
Хронология комплекса в пределах V — не позднее начала IV вв. до н.э. устанавливается по наиболее характерным вещам — деталям конской сбруи, бронзовому котлу, бронзовым втульчатым трехлопастным наконечником стрел и бляхи виде человеческой руки (подобные бляхи характерны (по В.А. Ильинской) — только для V в. до н.э.). Не противоречат этой дате и сосуды, два из которых (горшки) украшены ногтевыми насечками.
Несколько необычна находка двух фрагментов чернолощеной керамики, более древней, чем сам комплекс. Один из фрагментов украшен [44] врезным орнаментом в виде треугольников и квадратиков, расположенных между двумя линиями. Причем треугольники заполнены полосками — вдавленным палочкой(?) орнаментом, а квадраты между ними гладкие.
Комплекс кургана № 1 близок курганам Шолоховскому, Кащеевскому и особенно 25 кургану (курган кенотаф) Сладковского могильника на р. Быстрая, расположенного примерно в 50 км к СВ от могильника «Частые курганы». В данном комплексе в большей степени просматривается влияние восточных регионов (савроматской культуры по К.Ф. Смирнову), однако нельзя не отметить сходства с синхронными памятниками Среднего Дона, а также элементов скифского (западного) влияния и связей с Северным Кавказом.
Ключников В.В. (Ростов-на-Дону). Предметы конского снаряжения, выполненные в традициях скифского звериного стиля, из кургана 1 могильника «Частые курганы» на Нижнем Дону
В августе 2000 г. Быстрянским отрядом Донской комплексной археологической экспедиции при раскопках кургана № 1 могильника Частые курганы (20 км от г. Белая Калитва Ростовской области) в числе иных находок было обнаружено несколько металлических деталей конского снаряжения, выполненных в традициях скифского звериного стиля.
Наиболее выразительные предметы — четыре бронзовые объемные головки животного, изображение которого с достаточной долей уверенности можно отнести к волчьему хищнику. Образ волка — черта искусства прежде всего савроматского мира. В южных и юго-западных районах Приуралья он находит наиболее полное выражение. В начале V в. до н.э. изобразительный мотив волка проникает в Скифию, однако не достигает там такого развития и богатства форм как у савроматских племен. Найденные нами бронзовые головки достаточно выразительны, и в то же время отмечены простотой и лаконичностью в изображении черт реального животного. Представляется, что стиль, в котором они исполнены, в целом соответствует так называемому примитивно-натуралистическому течению в скифском зверином стиле, получившему развитие начиная с V в. до н.э.
Следующий предмет — ажурная бляха со сложным зооморфным рельефом. Максимально близкие по сюжету и стилистике предметы, которые находятся в собрании Краснодарского музея-заповедника (КГИ-АМ-З), происходят из раскопок начала XX века. Сюжет этих бляшек [45] Е. В. Переводчикова определяет как сцену терзания. Кубанские бляхи, подобные нашей, в целом характеризуются Е. В. Переводчиковой как «. близкие предметам из курганов у ст-цы Елизаветинской (IV в. до н.э.)
Обнаруженный нами бронзовый налобник относится к группе предметов, достаточно широко представленных в древностях скифо-савроматского мира на протяжении длительного времени. Данный факт, а также высокая степень схематизации нашего экземпляра, затрудняют попытки культурно-исторических и хронологических характеристик. Можно отметить, что вероятно перед нами образ синкретического существа скорее мирной, нежели хищной природы.
В числе находок из кургана № 1 — фрагмент псалия с окончанием в виде головы хищного зверя (видимо, изображен хищник из семейства кошачьих). Этот предмет предположительно выполнен из свинца на железном стержне. Сохранность предмета плохая, изображение хищника выполнено весьма лаконично. Псалии, оформленные таким образом, также известны среди широкого круга скифо-савроматских памятников, и определить, к ареалу какой культуры тяготеет наше изображение, довольно сложно. В целом нам представляется, что наша находка тяготеет к восточным аналогам.
Представляет особый интерес находка бронзового предмета в виде рельефного изображения кисти руки. Из района Нижнего Дона нам известен всего один подобный предмет — дореволюционное поступление в Новочеркасский музей истории донского казачества. Из раннесарматского погребения в Нижнем Поволжье (Старица) происходит еще один экземпляр. Серия блях в виде кисти руки известна по материалам скифских памятников. Время бытования этих блях в Поднепровье кратковременно и определяется серединой V в. до н.э.
Несмотря на многочисленность рассмотренной группы предметов, в ней довольно определенно прослеживаются следы влияния по крайне мере двух культурно-исторических общностей: савроматской (волчьи головки), скифской (кисть руки), и, возможно, северо-кавказской (ажурная бляха со сценой терзания). Данный факт затрудняет попытки этнической характеристики населения, оставившего данный погребальный комплекс. Тем более, что регион, в котором расположен могильник «Частые курганы», является очевидной контактной зоной между скифским и савроматским мирами. В то же время элементы восточного влияния в материалах данного комплекса представляются более ощутимыми.
Вероятная датировка погребального комплекса, из которого происходят анализируемые нами находки, определяется (учитывая обряд и наличие иных предметов — бронзового котла, жаровни, керамики и бронзовых наконечников стрел) в пределах последней трети V в. до н.э. [46]
Прокопенко Ю.А. (Ставрополь). Из истории изучения склеповых могильников IV—III вв. до н.э. в центральном Предкавказье
В 1881 г. состоялся V археологический съезд в Тифлисе, повлиявший на общее развитие исторического, археологического и этнографического изучения всего Кавказа. Съезду предшествовали археологические разведки и раскопки, были поставлены новые проблемы.
В 1879 г. в результате раскопок, произведенных В.Б. Антоновичем, К.И. Ольшевским, А.М. Казбеком, графом А.С. Уваровым и П.С. Уваровой около станции Казбек на Военно-Грузинской дороге были исследованы «три смежные гробницы, лежавшие под общею крышей, состоявшей из каменных плит. » (многокамерный склеп?). В трудах Предварительных комитетов V археологического съезда (1882 г.) профессором В.Б. Антоновичем было опубликовано краткое описание этих раскопок и найденных предметов, поступивших в собрание графа Уварова (Антонович В.Б., 1882).
В последствии П.С. Уварова в своей монографии «Могильники Северного Кавказа», отметив публикацию В.Б.Антоновича, переиздала обнаруженные у ст.Казбек вещи с рисунками и дополнениями (Уварова П.С., 1900, с. 152-155). По мнению Б.М. Керефова, эти материалы датируются III—I вв. до н.э. (Керефов Б.М., 1974).
Одновременно с могильниками Северной Осетии стали изучаться памятники района Пятигорья. Так железноводский доктор Иванов сообщил профессору Д.Самоквасову, что в 1878 г. проездом между горами Верблюдом и Бештау он заметил на возвышенности, в двух верстах от Горькой речки, у подножия горы Верблюд торчавший из земли каменный ящик, сложенный из четырех больших плитообразных камней и закрытых сверху таким же камнем. Верхняя плита была убрана рабочими. В гробнице были встречены пять человеческих скелетов, из которых четыре были в сидячем положении, находились в углах гробницы и помещались выше пятого, занимавшего середину дна могилы, в вытянутом положении. При лежачем костяке были найдены бронзовые трехгранные наконечники стрел, крупные мозаичные бусы и др. (Самоквасов Д., 1908).
В 1881—1882 гг. в районе Пятигорья проводил раскопки профессор Д. Самоквасов. Он посетил место раскопок Иванова. Узнав от местных жителей, что владелец хутора, расположенного поблизости свез на свой Двор с окрестных полей до 20 больших плитообразных камней, составлявших гробницы, Д. Самоквасов подробно расспросил хозяина. Хуторянин указал на кубический дольмен, стоявший на правом скалистом берегу р. Горькой, сложенный из четырех плитообразных камней, [47] перекрытых пятым. В одном из боковых камней имелось круглое отверстие. В близи этого дольмена, по указанию хозяина хутора, были найдены два полуразрушенных сооружения, формы удлиненных четырехугольных ящиков, сложенных из каменных плит. На дне гробниц были найдены человеческие кости, глиняные черепки, окисшие железные удила, маленькие трехгранные железные наконечники стрел и стеклянная подвеска формы яичка с ушком. Как отметил Д. Самоквасов, каменные гробницы окрестностей хут. Дыденки относятся к скифской эпохе (Самоквасов Д., 1908). Судя по описанию, эти материалы датируются IV—I вв. до н.э.
В 1899 г. из Ставропольской губернии в Императорскую археологическую комиссию поступили предметы, обнаруженные в ходе грабительских раскопок большого кургана, известного под названием «Султановского», расположенного у одноименного селения на горе Брык. Данные находки вызвали у ученых повышенный интерес к султановским древностям. Это побудило Императорскую археологическую комиссию поручить художнику В.А.Владимирову изучение кургана. В 1900 году И.А.Владимиров исследовал Султановский курган, под насыпью которого оказался склеп, сооруженный в греческой манере.
Высота кургана была около 8,5 м, окружность — 75 м, диаметр площадки наверху — 17 м. Склеп был сложен их тесаного камня — тщательно обработанных квадр.
При исследовании кургана И.А.Владимировым были найдены различные вещи. Раскапывая верхнюю часть кургана (методом квадратного колодца), в перерытой грабителями земле он обнаружил предметы, в том числе геральдические накладки, датирующиеся VII в. (видимо, впускное погребение).
В склепе были найдены: коготь, клык (по И.А.Владимирову — медвежьи), несколько медных (видимо, бронзовых) чешуек от панциря и два предмета из обработанной кости. Один — в виде удлиненного треугольника, другой — прямоугольной формы с одной закругленной стороной и отверстием в верхней части. Кроме этого, в склепе были обнаружены пять стеклянных бус, медная (бронзовая?) ворворка, два железных четырехгранных втульчатых наконечника стрелы и др. (OAK, 1902).
В данной ситуации нужно обратить внимание на некоторые документы, хранящиеся в Государственном архиве Ставропольского края (ГАСК).
23 ноября 1898 г. приставом был произведен осмотр кургана у горы Брык близ села Султановского (ГАСК, ф. 101, Оп. 4, ед. хр. 2623).
Учитывая исследования И.А. Владимирова и описание находок пристава, можно сделать предположительную реконструкцию богатого погребения в склепе. Внутри камеры находилось парное захоронение. В число погребального инвентаря входили: керамический сосуд, [48] золотая чаша, подвеска с уздечкой (возможно, удила с псалиями), фигурка льва из слоновой кости, бронзовый чешуйчатый панцирь, колчанный набор (сохранились две железные втульчатые стрелы), бусы, два предмета из обработанной кости, клык и коготь медведя, а также ворворка. Перечисленные вещи следует датировать IV—III вв. до н.э. (Прокопенко Ю.А., 1998).
В начале XX в. в Ставрополе на Варваринском кладбище (сейчас здесь находится здание строительного техникума) было открыто погребение в склепе. Описание склепа не сохранилось. Известно только, что во рту погребенного находилась золотая древнегреческая монета (Минаева Т.М., 1965).
В советское время (послевоенный период) склеповые могильники были обнаружены в различных районах Центрального Предкавказья: Карачаево-Черкессии, Ставропольской возвышенности, в Пятигорье, Кабардино-Балкарии.
В 1961 г. Е.П. Алексеевой был осмотрен подземный дольменообразный склеп Коба-Баши между ст. Сторожевой и Преградной. В плане склеп прямоугольный, ориентирован с юга на север. Сооружение, похожее на дольмен, имело вход — лаз. Этот вход был детально изучен Л.Г. Нечаевой при осмотре склепа в 1966 г. По рассказам местных жителей, в склепе было восемь костяков. Все лежали головой на север. Здесь же, в северной части, были обнаружены кости животных (овцы и др.), галька и др. предметы, датирующиеся, по Е.П. @) Алексеевой, III в. до н.э. — III—IV вв. н.э. (Алексеева Е.П., 1971).
В 1968 г. В.Б. Виноградов и Н.Н. Михайлов открыли коллективное погребение у подножия Кабан — горы на окраине Кисловодска. Могильная яма подквадратной формы (3,0 * 2,4 м.) была вытянута с юго-запада на северо-восток. Три стены её были обложены вертикально стоявшими каменными плитами. В склепе найдено не менее 14 погребенных, лежавших в два яруса и ориентированных на северо-восток и на северо-запад. Все они, кроме центрального, лежавшего в скорченном положении на левом боку, были вытянуты на спине. (Виноградов В.Б., Рунич А.П., 1969). Материалы склепа (керамика, типы вооружения и т.д.) датируются IV—I вв. до н.э.
В 1979 г. группа ставропольских школьников во главе с учителем С.Колосовым обнаружила склеповый могильник (7 склепов) на левом берегу ручья Вербовка (северо-западная окраина гор. Ставрополя). Ими была найдена разграбленная гробница (№ 1) . Доследовав склеп, школьники сдали обнаруженные предметы в Ставропольский краеведческий музей. В 1981 г. могильник был обследован сотрудниками музея Н.А. Охонько и В.Г. Остапенко. Весной 1982 г. во время повторного ограбления была практически разрушена гробница № 1, тогда же грабители начали копать гробницу № 2. В мае 1982 г. она была доследована Н.А. Охонько и А.Б. Белинским. При очередном осмотре могильника [49] весной 1992 г., была зафиксирована попытка ограбления ещё одной гробницы, получившей порядковый № 3.Этот склеп был раскопан отрядом Ставропольского государственного педагогического института (СГПИ) под руководством Ю.Н.Литвиненко. Всего в гробнице был обнаружен прах, по меньшей мере, 10 человек. Датируется склеп IV—I вв. до н.э. (материал не опубликован) (Охонько Н.А., 1988).
В 80-х годах подобный склеповый могильник был обнаружен в 8 км. западнее северо-западного района г. Ставрополя, в лесном массиве «Русская лесная дача» на левом берегу балки Беспутки (Белинский А.Б., Ольховский B.C., 1994).
В 1989 г. в результате разведок археологической экспедиции СГПИ под руководством А.Б. Белинского между Ставропольскими высотами и Кавминводами, на Сычевых горах (х. Раздольный) были выявлены аналогичные подкурганные склепы (Белинский А.Б., 1994).
В начале 90-х годов на территории Татарского городища ( в 3 км. к югу от г. Ставрополя ) в юго-западной части Центрального городища на нижней террасе левого берега безымянной балки был обнаружен могильник № 1 , расположенный за валом в 242 м. В группе предварительно выделены 4 склеповые сооружения, вытянутые вдоль террасы в направлении с-ю.
Склеп № 1 исследовался в 1992—1993 гг. первоначально В.И. Каминским, затем В.Ю. Малашевым. Погребальная камера размерами 2,95 * 2,15 м. была ориентирована по линии ЮЗ-СВ, выстроена из 11 вертикально вкопанных плит. Дно было выложено рваным камнем. К юго-западной стенке примыкал дромос в виде поставленных на ребро плит длиной около 1,5 м. Многочисленный погребальный инвентарь типичен для памятников Центрального Предкавказья сарматского времени и представлен железными наконечниками стрел и копий, ножами, бронзовыми зеркалами и предметами украшения из бронзы, бусами, вставками, керамикой, включающей фрагменты античной черно-лаковой посуды и другими изделиями (Малашев В.Ю., 1994).
В 1998 г. исследователями А.А. Кудрявцевым, Ю.А. Прокопенко и Р.Р. Рудницким был доследован разграбленный склеп № 2, расположенный в 16 м южнее склепа № 1, Камера склепа прямоугольной формы (2,9 * 1,9) ориентирована длинной стороной по линии В-З. Стены склепа сооружены из плит, поставленных вертикально. Вход-дромос был устроен в южной стене. Вокруг склепа устроена курганообразная каменная наброска. На расстоянии 2,25 м от края склепа в насыпи сооружен кромлех из крупных валунов и плит, поставленных на ребро, часть из них повалена. Придонный слой был насыщен человеческими костями, костями животных (лошадь, баран), керамикой и другими находками. В дромосе и среди камней также были обнаружены человеческие кости и артефакты: керамика, бусы, ножи, железные втульчатые наконечники стрел, предметы конской упряжи и т.д., датирующиеся IV—III [50] вв. до н.э. — II в н.э. (Кудрявцев А.А., Прокопенко Ю.А., Рудницкий P.P., 1999).
В 90-х годах за пределами Татарского городища (50-70 м. к востоку от стен) был обнаружен еще один склеповый могильник, состоящий из курганов с каменной курганообразной обкладкой и склепом с дромосом в центре. Могильник получил порядковый № 2. В 1996—1997 гг. археологическая экспедиция Ставропольского государственного университета и Ставропольского краеведческого музея (Прокопенко Ю.А., Березин Я.Б. и др.) под руководством А.А. Кудрявцева исследовала склеп № 1. При расчистке погребальной камеры и каменной обкладки был обнаружен ряд предметов, из числа которых выделяются фрагменты черно-лаковых керамических сосудов, амфорная керамика, предметы конской упряжи и др. Материалы склепа и ритуальной площадки (южная пола кургана) датируются IV — рубежом III—II вв. до н.э. (Кудрявцев А.А., Кудрявцев Е.А., Прокопенко Ю.А., 2000). В настоящее время изучается курган № 2 этого могильника.
В 90-х годах погребальные сооружения в виде склепов были обнаружены и в других районах Центрального Предкавказья: Кабардино-Балкарии (склеп у с. Зарагиж) (Атабиев Б.Х., 2000) и на территории Кавминвод.
Поздней осенью 1990 г. житель пос. Быкогорка пытался провести планировку участка для строительства хозяйственной постройки. Но сразу же под слоем дерна оказались массивные каменные плиты, которые он сдвинул в сторону с помощью экскаватора. Раскапывая обнаруженную гробницу, местные жители наткнулись на человеческие кости и глиняную посуду. Однако начавшийся дождь помешал окончательно разграбить древний склеп. Позже, по настоятельной рекомендации местного милиционера, образовавшаяся яма была засыпана, а о находке сообщено археологам.
Весной 1991 г. Пятигорский археологический отряд раскопал полуразрушенный склеп у пос. Быкогорка. Склеп расположен у южного подножия мысообразной возвышенности, находящейся между жилой застройкой пос. Быкогорка и западным склоном горы-лакколита Бык в 5 км. к северо-западу от города — курорта Железноводска.
Склеп ориентирован углами по сторонам света и имел форму, близкую к прямоугольной (длинная ось склепа ориентирована по линии северо-запад — юго-восток). Вероятно, склеп имел перекрытие из каменных плит, уничтоженных кладоискателями. Были зафиксированы две каменные стенки гробницы. Имели ли каменное оформление северо-западная и юго-восточная стенки, выяснить не удалось из-за сильной поврежденности склепа. Возможно, что в момент сооружения и функционирования склеп был полуподземным, о чем свидетельствует близкое к поверхности расположение верхних краев плит юго-западной стенки и следы неоднократного ограбления склепа. [51]
В верхних слоях заполнения было найдено множество человеческих костей (судя по числу нижних конечностей, не менее 26 скелетов (взрослых и детей)) и находок: глиняных сосудов, подвесок, бус, железных наконечников стрел, бронзовых браслетов и др.
На самом дне склепа на каменной вымостке из плиток бештаунита и сланца были расчищены два человеческих скелета, ориентированных на юго-восток (без вещей).
Ряд предметов из склепа были переданы местными жителями: бронзовые браслеты, железные наконечники стрел и др. Все вещи переданы в Железноводский краеведческий музей. Судя по погребальному инвентарю и конструкции погребального сооружения, нижнее парное захоронение следует датировать IV—III вв. до н.э., а верхнее (многократное) — более поздним временем, предположительно II—I вв. до н.э. (Прокопенко Ю.А., Рудницкий P.P., Фоменко В.А., 2000).
В 90-х гг. у терренкура (г. Развалка) был обнаружен разграбленный склеп. Стены камеры состояли из поставленных вертикально плит. Вокруг склепа прослеживается каменная наброска. Из инвентаря найдены только три бусины III—I вв. до н.э. (Прокопенко Ю.А., Рудницкий P.P., Фоменко В.А., 2000).
Ещё один склеп был обнаружен на левом берегу реки Подкумок (севернее лесхоза г. Кисловодска). Разграбленный склеп в 1998 г. был доследован краеведами В.А. Лученковым и М. Гуськовым. Инвентарь из грабительских отвалов и доследованной части склепа в настоящее время хранится в Железноводском краеведческом музее.
Данное склеповое сооружение ориентировано длинной стороной по линии В-З. Вход в камеру был устроен в южной стенке. Западная стена, юго-западный и юго-восточный угол укреплены каменными плитами. Склеп был ограблен еще в древности и человеческие кости находились в беспорядке. В грабительских отвалах и в доследованной части камеры были обнаружены: фрагменты бронзовых пластин, каменный оселок, бусы, фрагмент железного ножа, височные кольца, железные втульчатые наконечники стрел, целые формы и фрагменты керамических сосудов и др. Материалы имеют многочисленные аналогии в памятниках IV—III вв до н.э. — последних веков до н.э. (Прокопенко Ю.А., Рудницкий P.P., Фоменко В.А., 2000).
Таким образом, следует отметить, что история изучения склеповых погребальных сооружений насчитывает более 120 лет. Карта распространения склепов в Предкавказье (верховья Кубани, Ставропольская возвышенность, район Кавминвод, Кабардино-Балкария, Северная Осетия) маркирует регион, население которого в то время выделялось сходством своих культурно-религиозных традиций. [52]
Берлизов Н.Е. (Краснодар). Поздние скифы на северном Кавказе
С III в. до н. э. в материальной культуре и погребальной обрядности племён Северного Кавказа фиксируется ряд новаций. Эти изменения принято связывать с сарматизацией местного населения. Вместе с тем, уже довольно давно обращалось внимание на то, что некоторые индикаторы сарматизации не характерны для собственно-сарматской АК (Каменецкий И.С., 1965). Уточнение хронологии сарматских древностей показывает, что именно в III в. до н.э., савромато-сарматские памятники к западу от Волги отсутствуют (Берлизов Н.Е., 1998). Вместе с тем, весь набор вновь появившихся на Кавказе в III—II вв. до н.э. новшеств фиксируется в памятниках поздних скифов Крыма и Нижнего Дона.
В Скифии археологически фиксируются некие потрясения на рубеже IV—III вв. до н.э.: гибнут городища на окраинах степи, утрачивается «скифская триада», наконец, в нач. III в. до н.э. скифские памятники между Днепром и Доном исчезают. Считается, что к этому времени Скифию опустошили и завоевали сарматы. Однако, никаких следов проникновения сарматов западнее Северского Донца для кон. IV — нач. III вв. до н.э. найти не удаётся, а в III в. до н.э. они уходят ещё дальше на восток — за Волгу. Вместе с тем, именно на рубеже IV—III вв. до н.э. скифские памятники появляются в подозрительной близости от дельты Дона (Новочеркасск, Беглицкая Коса) и даже на донском левобережье (Высочино, Ново-Александровка). На разрушенных в это время лесостепных городищах Скифии частой находкой являются железные втульчатые наконечники стрел, обычные в позднескифских погребениях IV в. до н.э. (Беглицкая Коса, Кульчук, Беляус п. 114). Обычной находкой в пограничье лесостепных скифоидных культур IV в. до н.э. являются типично-скифские акинаки при полном отсутствии прохоровских мечей. Напомню, что эти находки обоснованно считаются результатами пограничных конфликтов древности (Медведев А.П., 1999). Позволительно предположить, что изменения в Скифии в эпоху поздней классики связаны с деятельностью самих скифов, а не с сарматской инвазией.
Синхронно описанным выше процессам в некрополях Синдики и Прикубанья распространяются коллективные погребения в грунтовых катакомбах и индивидуальные — в подбоях, а на Ставрополье — коллективные захоронения в подкурганных каменных склепах с дромосом, у меотов появляется обычай связывать ноги в голенях и помещать одну или обе руки кистями в область таза. Погребённых всё чаще [53] выкладывают головой на В или на З. Распространяется традиция помещения в могилы зеркал, румян с белилами, обшивки погребальных одежд бусами. Всё это можно отметить в синхронных и более ранних погребениях Беглицкой Косы, Акташа, Тавеля, Беляуса и Кульчукского некрополя (Бессонова С.С, Бунятян Е.П., Гаврилюк Н.А, 1988; Дашевская О.Д, 1978; ее же, 1980; ее же, 1991; Прохорова Т.А., 1993; ее же, 1997; ее же, 1998).
Со II в. до н.э. на Кубани (Ладожская, Владимировская, Прочноокопская) и в Кабарде (Нижний Джулат, Чегем) распространяется культура бескурганных могильников с погребениями в катакомбах и, реже, подбоях и ямах. Погребальные сооружения, позы погребённых, характер и размещение в могилах инвентаря совпадают с позднескифскими (Берлизов Н.Е., 1990; его же, 1996). Дальнейшая эволюция этих памятников ведёт к формированию западного и центрального вариантов аланской АК эпохи средневековья.
Возможность перемещения значительной части поздних скифов на восток и в т.ч. на Кавказ как будто подтверждается другими группами источников. Так европейские скифы упоминаются в числе союзников Александра Македонского в его персидском походе (Кв. Курций Руф, IX.2.31 ;Пс. Каллисфен, I.26), скифов на Кавказе знали Страбон (XI.III.4; XII.V.1); Цензорин (35). Иосиф Флавий называл скифами алан (О войне иудейской, VII.7.4). В грунтовых катакомбах Чегема, Нижнего Джулата и Алхасте зафиксирована свойственная для скифов долихокрания (Абрамова М.П., 1993; Дебец Г.Ф., 1948). Типично-скифские протоевропеоидные черепа известны и в каменных гробницах III—I вв. до н.э. в Закаспии (Гинзбург В.В., Трофимова Т.А., 1972).
Возможно, в 330-е гг. до н.э. значительная часть скифов вместе с савроматами и сарматами продвинулась на восток на северные рубежи разваливавшейся империи Ахеменидов, где и задержалась вплоть до новой стабилизации обстановки в кон. II в. до н.э. Активизировать переселение могли упадок греко-скифской хлебной торговли и неблагоприятные экологические условия. При этом часть скифов могла задержаться на Кавказе в качестве подданных Боспора (на Тамани и в Прикубанье) и как самостоятельная сила. Отлив варваров на запад после образования Греко-Бактрии, Парфянской державы и государства Сюнну мог быть причиной роста позднескифского населения как на Кавказе, так и в Крыму. При этом местное кавказское и сарматское влияние привело к трансформации культуры кавказских поздних скифов в средневековую аланскую. [54]
Кудрявцев А.А. (Ставрополь). К вопросу об этно-социальной принадлежности погребенных могильника № 2 Татарского городища
1. Северный Кавказ входит в число особых исторических территорий, именуемых контактными зонами», где на протяжении многих веков и целых тысячелетий происходили соприкосновения и взаимовлияния оседло-земледельческих и пришлых кочевых культур.
Уже с эпохи бронзы здесь проходила граница не только между крупнейшими этническими массивами, но между двумя мирами с различной экономикой, образом жизни, хозяйством, культурными традициями. Скотоводы-кочевники и оседлые земледельцы в своем историческом развитии продвигались различными путями, опираясь на разные формы производящего хозяйства, мировоззрения и культурные ценности, но это — две стороны одной медали, именуемой древней цивилизацией, генезис которой во многом определялся их постоянными контактами и взаимовлияниями.
К числу регионов, где подобные взаимосвязи и взаимовлияния нашли отражение в многочисленных объектах культурно-исторического наследия, относится Центральное Предкавказье. Здесь одним из ярких памятников, где засвидетельствован подобный симбиоз кобанской и пришлой скифской культур, является Татарское городище, входящее в число наиболее крупных и значимых объектов культурного наследия Центрального Предкавказья и всего Северного Кавказа.
2. Городище, общая площадь которого достигает 200 га, расположено в одной из важных исторических зон, отмеченных повышенной активностью контактов и взаимовлияний оседло-земледельческих и кочевых племен, среди которых были и упомянутые скифы, появившиеся на данной территории ещё в VII в. до н. э.
Городище представляет собой сложный многослойный памятник, состоящий из трех автономных, хорошо укрепленных частей, функционирующих на протяжении почти 2 тысячелетий: с IX—VIII вв. до н. э. по X—XI в. н. э. Все составные части городища были объединены хорошо продуманной системой коммуникаций и фортификационных сооружений, включавших мощные земляные валы и каменные стены, усиленные башнями и рвами. Особенно сильно была укреплена северная, наиболее доступная часть городища, слабо защищенная рельефом. Здесь весьма посредственные в военном отношении возможности местности компенсировались мощной системой тройных валов и рвов протяженностью около 500 м. На всех остальных направлениях фортификационные сооружения Татарского городища дополнялись естественными [55] преградами — сильно пересеченным рельефом местности с глубокими оврагами и балками.
Очевидно, благодаря наличию столь мощной оборонительной системы городище просуществовало весьма длительное время и функционировало на протяжении четырех исторических периодов: кобанского, скифского, сарматского, хазарского. Скифам принадлежит особая роль в истории всего Предкавказья, в том числе и в формировании одного из наиболее значительных его городов, остатками которого является Татарское городище.
В результате их тесного взаимодействия с местными племенами сформировались новые культурные традиции с уникальным, неизвестным ранее, обрядом захоронения, новым типом погребальных сооружений в виде каменных склепов с большими курганными насыпями, новыми социально-экономическими отношениями.
Археологические исследования, проводимые в последние годы на Татарском городище под руководством автора, позволили выявить здесь уникальный могильник конца V—III вв. до н. э., на котором со всей очевидностью зафиксированы симбиоз местной кобанской и пришлой скифской культур, элементы заимствования и трансформации погребальных обрядов скифов, связанных со сложными процессами оседания кочевников на землю и изменением их культурных традиций под влиянием местной этнической среды.
3. Раскопанные на могильнике захоронения представлены двумя типами погребальных сооружений, первый из которых — это типичные для кобанцев грунтовые ямы с каменными закладами или наброской по верху с индивидуальными захоронениями, второй — неизвестные ранее коллективные каменные склепы длиной 3,2-3,7 м, шириной 2,7-2,9 м, высотой 1,5-1,7 м, расположенные в центре большого каменного кургана (диаметром 25-28 м). Здесь типичное для кочевников погребальное сооружение — курган дополнялся специфичной коллективной усыпальницей — камерой-склепом из крупных плит, находящихся в самом кургане, а не под ним.
Склепы возводились из массивных каменных плит (размером 1,7-2 * 1,3-1,4 м) и являлись коллективными усыпальницами, соединенными с поверхностью каменными коридорами — дромосами, в которых на протяжении довольно длительного периода хоронили от 10 до 60 человек, представителей одного рода или большой семьи.
Конструктивные особенности склепов и внушительные размеры кургана, многочисленные захоронения коней с полным набором узды и ритуально пробитыми конскими украшениями, богатый погребальный инвентарь, включающий оружие, украшения, дорогостоящую чернолаковую греческую посуду (Аттика), разнообразную местную и импортную керамику среди которой отмечены греческие (Родос) и причерноморские (Пантикапей, Колхида) амфоры с клеймами — все это [56] свидетельствует о весьма высоком социальном положении в местном обществе людей, похороненных в этих курганных склепах.
4. Погребальный обряд и инвентарь, выявленные при раскопках склепов, свидетельствуют об этнической принадлежности покойников к кочевым племенам скифского круга, испытавшим сильное влияние местных земледельческих культур. Любопытно отметить, что типичные для кобанцев захоронения в грунтовых могилах группируются вокруг курганов, вдоль кромки насыпей или рядом с ними, как бы подчеркивая господствующее положение последних, что может являться дополнительным свидетельством (наряду с инвентарем и погребальным обрядом) более высокого привилегированного положения в местной этнической среде представителей отдельных групп населения Татарского городища, связанных со скифскими общими культурными традициями.
К середине VI в. до н. э. налаженные связи скифов с Передней Азией и Закавказьем постепенно ослабели, и происходит их переориентация на Северное Причерноморье, где устанавливаются прочные торгово-экономические и политические отношения с греческими городами-колониями.
В этот период основная масса скифов перемещается в причерноморские степи, где на территории Нижнего Поднепровья начал складываться политический и экономический центр Скифии.
Однако, как показали исследования, часть скифских племен осталась кочевать в степях Северного Кавказа и Предкавказья, сохраняя здесь свое господствующее положение, но все больше смешиваясь, в результате длительных контактов, с местным населением и воспринимая от последнего многие культурные традиции и черты оседлого образа жизни. Переход к оседлости способствовал постепенной ассимиляции скифов в местной этнической среде, что привело к значительной трансформации их погребальных обрядов, жилища и других элементов традиционной материальной культуры.
Колесниченко К.Б. (Ставрополь). К вопросу о технологии производства керамики Татарского городища в IV—III вв. до н.э.
Данная работа посвящена изучению технологии производства керамики найденной во 2 склепе 1 Татарского могильника и опубликованной в статье А.А. Кудрявцева, Ю.А. Прокопенко и P.P. Рудницкого «Склеп № 2 Татарского 1 могильника», Ставрополь, 1999.
В настоящее время наиболее подробной работой характеризующей керамический комплекс городищ скифо-сарматского периода [57] Ставропольской возвышенности является публикация Найденко А.В., Прокопенко Ю.А., Деопика Д.В. «Керамика Грушевского городища» (Найденко А.В., Прокопенко Ю.А., Деопик Д.В., 1998). Также следует отметить публикации о керамике Татарского городища (Малашев В.Ю., 1994; Гутова Л.П., 1999; Кудрявцев А.А., Прокопенко Ю.А., Рудницкий P.P., 1999), однако они касались морфологии, построения типологических рядов и описания найденной керамики. Есть еще одно короткое сообщение (Дубровин Д.В., 1994), непосредственно посвященное изучению технологии изготовления сосудов, однако в нем делается попытка только моделирования в современных условиях изготовления подобной керамики на материалах Татарского городища и в меньшей степени затрагиваются вопросы изготовления конкретной древней керамики.
Для удобства автор использует нумерацию керамики как она дана в опубликованной статье авторов раскопок.
1. Миска (рис. 1,7). Чашевидная, чернолощеная, орнамент проведен поверх лощения. Тесто с примесью песка, органики и ракушки (Кудрявцев А.А.; Прокопенко Ю.А., Рудницкий P.P., 1999). В качестве органической добавки можно предположить навоз, так как после его выгорания в черепке образовались многочисленные пустоты — лакуны. Кроме него в тесте присутствуют растительные частицы (не переваренные останки растений в навозе или просто в качестве связующей добавки). Тесто хорошо отмучено, раковин улиток мало и они сильно измельчены. Поверхность затерта мокрым предметом (вероятно кожей), на дне затирание отсутствует. Среда обжига восстановительная, можно предположить обжиг в печи или яме, температура около 500 гр. Хороший образец столовой посуды.
2. Миска (рис. 2, 1). Чернолощеная миска. Тесто хорошо отмучено, заметны добавки кварца и мелкопросеянного песка, нет характерных толченых раковин улиток, по лакунам в черепке можно судить, что в качестве пластификатора использовалась органическая масса — скорее всего навоз. Тесто слоится на изломе — это можно объяснить недостаточной температурой обжига для спекания и, возможно, усиленным лощением (сильным нажатием на лощило), что приводит к отслаиванию. Среда обжига восстановительная (без доступа кислорода), хорошая водонепроницаемость подразумевает температуру обжига около 700 гр. При обжиге миска стояла дном вверх, что объяснимо сплошным черным цветом на внутренней стороне сосуда, и неравномерным цветом на внешней. Внешняя сторона затерта, внутренняя залощена. Орнамент нанесен поверх затирания. На миске есть следы наклонной под ставки для сушки. Данный сосуд можно отнести к парадно-столовой посуде.
3. Миска (рис 6, 3). Цвет неоднородный — черный, серый, светло-коричневый. Тесто слоится, что говорит о плохой вымешанности, очень [58] много добавлено толченой раковины улиток (для крепости сосуда при сушке и обжиге). Много лакун в черепке — пластификатор — навоз, имеется следы растительных отпечатков. Внутренняя сторона затерта, внешняя — нет. Обжиг неравномерный, что предполагает обжиг в костре. Среда восстановительная. Температура обжига приблизительно 300 гр. Сосуд воду не держит. Кухонная лепная керамика.
4. «Курильница» (рис. 5, 4). По своим размерам сосуд вряд ли мог нести утилитарные функции. На имеющемся фрагменте есть отверстие достаточно большое для такого сосуда. Отверстие было выполнено во время сушки. Тесто слабо перемешано, в нем присутствует много толченых улиток, встречаются достаточно крупные фрагменты. Поверхность и внутри и снаружи затерта предположительно мокрой кожей. Сосуд лепной. В качестве пластификатора использовался навоз — по всему черепку встречаются лакуны. Примерная температура обжига — 300-400 гр. Обжиг неравномерный, посему вероятно обжигали в костре. Среда восстановительная. Культовый сосуд.
5. Фрагмент сосуда (рис. 1, 9). Сосуд, вероятно средних размеров, сложной гончарной формы, которая объясняет присутствие в тесте крупных кусков разнородного шамота. В тесте так же присутствует толченая раковина улиток. Тесто плохо перемешано — имеются крупные пустоты (форма пустот не подразумевает выпадения из них кусков шамота). Пластификатор — навоз? Растительных отпечатков не обнаружено. Внешняя сторона затерта и поверх нее продавлен орнамент тупым предметом. Внутренняя сторона небрежно заглажена. Сосуд обжигался дном вверх предположительно в примитивном горне. Двухслойная окраска черепка на изломе говорит, что он обжигался в несколько этапов. Среда окислительная (с доступом кислорода). Внутренняя сторона черная, внешняя — кремово-серая. По качеству изготовления можно утверждать, что сосуд был или кухонным или был специально изготовлен для положения в погребение.
6. Ручка (рис. 2, 2). Из-за добавления значительного количества мелкого песка и кварца в тесто поверхность сосуда была шероховатой и матовой, несмотря на затирание. Тесто хорошо вымешано, органических добавок мало. Хорошее спекание черепка обеспечила довольно высокая температура обжига — 800-900 гр., что подразумевает обжиг в печи. Принадлежит, вероятно, столовой или парадной посуде.
7. Фрагмент ручки (рис. 4, 2). Хорошо отмученная глина с добавлением органического пластификатора. Совсем немного мелко дробленого шамота. Орнамент прочерчен поверх лощения. Залощена только наружная часть сосуда и ручка. Внутренняя стенка сосуда затерта не ровным орудием (мокрая грубая кожа?) — что подтверждают характерные полосы. Обжиг равномерный, среда восстановительная. Судя по спеканию глины, температуру можно назвать около 700-800 гр. Фрагмент принадлежит к столовой или (и) парадной посуде. [59]
8. «Учебный» сосуд (рис. 5, 5). Сосуд (фрагмент) представляет собой кусок глины с кулак величиной, в центре которого сделано углубление. Стенки толстые, тесто плохо вымучено, слоится. Примеси — пластификатор, крупно дробленый камень, улитки. Большое количество крупного шамота предполагает, что сосуд делали наскоро, — недолго сушили и быстро обожгли при наборе небольшой температуры, иначе бы его разорвало. На внешней стороне отчетливые следы пальцев при формовке. Сосуд обжигался в костре, вверх дном (внутри среда восстановительная). Температура обжига не превышала 200-300 гр.
9. Фрагмент крупного чернолощеного сосуда. 1) Хорошо отмученное тесто, присадки — мелко дробленый кварц (в пыль) и крупный шамот (немного) для придания крепости сосуду при усадке глины (Чухаркин А.Л., 2000). Пластификатор — навоз (?), есть растительные отпечатки. Данный сосуд замечателен техникой производства — ленточно-жгутовой. Формовочные полосы толщиной 0,7 см и шириной 1-1,5 см (уже к венчику) укладывались одна на другую и прижимались пальцами и заглаживались. Позже сосуд был и внутри и снаружи обмазан более жидкой глиной толщиной 1-2 мм (отдельные фрагменты внутренней поверхности осыпались). Внешняя сторона залощена некрупным орудием (костью — ?) — имеются неровные полосы. Внутренняя поверхность затерта шероховатым орудием — характерные шершавые полосы. В одном месте внутри имеется приклеившийся кусочек обмазки (видно упал при работе). Есть обширные лакуны в местах соединения лент, характерно, что сосуд разбился именно поленточно. Среда обжига восстановительная, температура за 700 гр. Держит жидкость. Обжиг производился в специализированной печи. Сосуд можно отнести к столовой посуде.
10. Большое блюдо. Тесто хорошо отмучено, присутствует много органики, если судить по пустотам. Примеси — мелко дробленый камень (совсем немного) и крупные куски (до 3-5 мм) красной охры (?) (не размешанные). Черепок на изломе имеет два цветовых слоя — внешний темно серый и внутренний — светло серый. Блюдо изготовлено на поворотной платформе. Внутренняя и внешняя стороны залощены, позже проведен орнамент по сырому тесту. На внешней стороне есть следы пальцев по лощению. Среда обжига окислительная, температура — 800-900 гр., держит воду. Посуда, судя по всему парадная или столовая (можно предположить, что использовалась для мытья рук или мяса).
Подведем итог. Вышеперечисленные единицы керамики, за исключением 2, 2 и 5, 1, принадлежат к местному производству (Кудрявцев А.А., Прокопенко Ю.А., Рудницкий P.P., 1999) и хотя и подразделяются нами на кухонную, парадную и др., по месту своей находки вся [60] является культовой. Хотя данная выборка не может считаться репрезентативной, однако выводы в основном подтверждаются подъемным материалом. При анализе технологии изготовления теста вырисовывается картина, когда для изготовления более качественной керамики раковины улиток не используются, для нее характернее использование в примеси дробленого кварца. Отличительной чертой менее качественной керамики (кухонной, тарной) является именно использования толченых улиток (скорее всего живых для повышения пластичности теста). Это можно объяснить тем, что столовая и парадная посуда (часто одно и тоже) делались чаще всего на кругу или поворотной платформе, а как ранее уже было замечено (Дубровин Д.В., 1994) тесто с раковинами улиток имеет высокие абразивные качества и обычно посуда из него лепная, а это уже другой уровень производства. Растительные отпечатки на черепках следует, наверно, отнести к навозу или прилипшей случайно при сушке траве, массовых находок отпечатков, характерных для технологического использования растительного материала, не наблюдается.
Глебов В.П. (Ростов-на-Дону). Сарматы юга Ростовской области (о различных вариантах раннесарматской культуры)
В 90-х гг. в южных районах Ростовской области — Песчанокопском (могильники Новопалестинские I и II) и Азовском (могильники Степнянский II и Спичаковка) был открыт целый ряд раннесарматских комплексов II—I вв. до н.э. совершенно непрохоровского облика (В.П. Глебов, 2000). Все погребения впущены в курганы эпохи бронзы, погребальные конструкции: катакомба II типа по К.Ф. Смирнову, подбои, узкие прямоугольные ямы, ориентация погребенных неустойчива, преобладает западная и южная. Инвентарь: серолощеные и красноглиняные кувшины и миски, наконечники копий, наконечник дротика, однолезвийный меч, железные втульчатые трехлопастные наконечники стрел, колчаны, украшенные бронзовыми бляшками, бронзовое зеркало с отверстиями для крепления ручки, разломленное на две части, фрагментированная фибула среднелатенской схемы, бронзовый браслет, подвески, бусы и др. В двух погребениях зафиксированы остатки гробов. Захоронения сопровождались напутственной пищей — передняя нога барана с лопаткой или бок барана, почти во всехслучаях с ножом.
Исследованные комплексы принадлежат к кругу сарматских памятников степного Предкавказья и дают возможность уточнить границу [61] между двумя массивами раннесарматских памятников — доно-волжским и предкавказским, сопоставимых с аорсами и сираками Страбона. Юг Ростовской области (Песчанокопский район), судя по отсутствию там погребений раннесарматской культуры доно-волжского варианта, входил в зону безраздельного господства сираков, севернее (Азовский район) встречены захоронения обоих вариантов.
Вновь открытые погребения служат ключом к проблеме определения культурно-хронологической принадлежности некоторых нижнедонских комплексов — в первую очередь, известного погребения 20 из кургана Крестовый могильника Алитуб и ряда погребений из могильника Койсуг. Койсугские комплексы (курган 5, погр. 12; курган 7, погр. 31 и др.) считались савроматскими и были датированы IV—III вв. до н.э. на основании втульчатых наконечников стрел и западной ориентировки, захоронение из Крестового было отнесено к наиболее ранним прохоровским и датировано II в. до н.э. в результате занижения даты сковороды Айлесфорд (В.Е. Максименко, 1983). Близкое сходство этих комплексов с сарматскими памятниками Предкавказья и открытие в непосредственной близости на юге Ростовской области аналогичных по обряду и инвентарю погребений, служащих как бы связующим звеном между ними, позволяют датировать Крестовый I в. до н.э., койсугские захоронения II—I вв. до н.э. и интерпретировать эти и ряд других комплексов как результат проникновения сиракских этнических групп в среду сарматов Нижнего Подонья (А.В. Захаров, в печати).
Показательно, что во всех случаях погребения кубано-ставропольского облика находятся в окружении прохоровских захоронений, часто впущенных в тот же курган или в соседние насыпи. Факт проживания небольших групп сираков в самой гуще нижнедонских аорсов указывает на вероятное этническое родство тех и других. Это предположение нуждается в детальной разработке, так как значительное своеобразие сарматских памятников степного Предкавказья по сравнению с классической прохоровской культурой и противостояние аорсов и сираков в войне 49 г. н.э. породили мнение об их разноэтничности и исконной враждебности (К.Ф. Смирнов, 1964; В.Б. Виноградов, 1964).
Известно, что кочевой мир отличается пестротой и подвижностью. При этом, во всех случаях, когда военно-политические события или неблагоприятные изменения природно-климатических условий приводили к миграциям больших масс кочевников, какая-то часть этноса всегда оставалась на родине (примеры: юэчжи, хунну, кипчаки, калмыки и др.). Таким образом, подразделения одного родо-племенного коллектива могли оказываться в различных регионах степного пояса (этим, возможно, объясняются случаи одновременного упоминания одних и тех же этнонимов в самом различном географическом контексте), входить в разные этно-политические образования, причем в одних случаях в качестве гегемонов, в других — на положении вассалов. Такая [62] «рассеянность» отнюдь не означала прекращения отношений родства и сообщения друг с другом — см. упоминание Диона Кассия о сношениях языгов и роксолан через территорию римской Дакии (LXXI.19.2). Оговоримся, что такие родственные коллективы совсем не обязательно должны были иметь идентичный погребальный обряд, не говоря уж о материальной культуре. Погребальный обряд консервативен лишь в стабильном обществе, любые экстраординарные события (военные поражения, миграции, резкое социально-имущественное расслоение, изменение хозяйственного уклада и др.) неминуемо вызывают дестабилизацию и духовной сферы общества, что ведет к ослаблению канонов обрядности, в том числе и погребальной. Изменения погребального обряда особенно динамичны в условиях миграций, расселения на новых территориях, интенсификации контактов с другими этносами.
Исходя из этих теоретических посылок, раннесарматскую культурно-историческую общность II—I вв. до н.э. можно охарактеризовать как ряд этнополитических объединений (племенных союзов), состоявших из близкородственных этнических групп, зачастую одних и тех же, но возглавляемых различными племенами-гегемонами. Поэтому нет смысла искать за конкретным этнонимом античных авторов (сираками, аорсами, роксоланами, языгами) чистый этнос и пытаться соотнести его с каким-либо одним типом погребальных памятников. Этноним обозначает лишь племя-лидер, объединившее на какое-то время другие родоплеменные единицы, хотя, конечно, в рамках таких объединений может происходить некоторая унификация погребального обряда и комплекса материальной культуры (см., например, более поздние сведения Аммиана Марцеллина об аланах — XXXI.2, 13, 17). Более перспективным путем представляются поиски соответствия между этнонимами и различными вариантами раннесарматской культуры — группами памятников на определенных территориях во всем их разнообразии, объединяемых в археологическую общность только на региональном уровне.
Действительно, раннесарматские памятники Приуралья, Поволжья, Нижнего Подонья, Северного Причерноморья, несмотря на локальное своеобразие, очень близки друг другу. Сарматы Предкавказья — гораздо более сложное явление. Существенные отличия от классической раннесарматской культуры в области погребального обряда и материальной культуры, видимо, объясняются сложностью этногенеза сираков — участием в нем савроматов, меотов. Тем не менее, весомый вклад прохоровцев в формирование культуры степного Предкавказья раннесарматского времени не подлежит сомнению (катакомбы, значительный процент южной ориентировки, широкое распространение прохоровских вещей).
Таким образом, мы вправе предполагать достаточно высокую степень этнического родства предкавказских сарматов с остальным [63] раннесарматским миром, в том числе и с донскими аорсами. Враждебные отношения между сираками и аорсами носили, скорее всего, лишь эпизодический характер.
Прохорова Т.А. (Ростов-на-Дону). Посвящение коня покойнику
Светлой памяти друга моего археолога Евгения Беспалого
В 1882 году В.Ф. Миллером была опубликована запись осетинского обряда получившего в этнографической литературе название «посвящение коня покойнику». Цель обряда состояла в том, чтобы обеспечить умершего человека конем, который должен довести покойного до места ему предназначенного. Положив покойника в могилу, к могиле приводили коня, приносили шкуру зарезанного в день погребения барана и ушат браги. Коня нагружали дарами. Пока покойника зарывали конь стоял в стороне. Затем его подводили к изголовью погребенного. Народ, присутствующий на похоронах, становился в кружок. Один человек в центре этого круга перед конем произносил речь. Произносимая речь в значительной степени перекликалась с осетинскими эпическими сказаниями группы «Сослан в стране мертвых». По окончании речи коня трижды обводили вокруг могилы, давали выпить браги, кормили просом и отрезали ему кончик уха (Миллер, 1882, с. 132-133).
Обряд «посвящение коня покойнику» в некоторых важных деталях сопоставим с описанием жертвоприношения скакового коня, которому в Ригведе посвящается 162 гимн мандалы I. Коня сопровождает предварительная жертва — многоцветный козел. В осетинском обряде такой предварительной жертвой являлся баран. Коня к месту жертвоприношения ведут в праздничном убранстве, нагруженного добром. Затем его трижды обводят вокруг жертвенного столба. В осетинском обряде коня, нагруженного дарами, трижды обводили вокруг могилы. В Ригведе описывается как тушу заколотого коня разделывают по правилам: расчленяют сустав за суставом, называя один за другим, не повреждая при этом отдельных частей тела. Считалось, что конь не умирает, не терпит ущерба, а идет к богам легкими путями в сопровождении коней Индры и Морутов *) и осла Ашвинов. В осетинском обряде умерщвление коня заменено тем, что у него отрезается ухо или хотя бы делается надрез.
Не менее важен и интересен тот факт, что описание обряда жертвоприношения коня, анализируемого гимна Ригведы имеет соответствия в археологическом материале. [64]
В 1986 году в кургане № 1 могильника «Дачи» на окраине города Азова Беспалым Е.И. было исследовано разграбленное сарматское погребение второй половины I в. н.э. Под насыпью кургана на уровне погребенной почвы был зафиксирован комплекс, который исследователь определил как тайник. Этот, так называемый тайник, был устроен на глинистом выкиде до совершения захоронения. На дно тайника, по мнению автора, были положены сложенная в несколько раз накидка на лошадь (?) и, возможно, два стяга, расшитых штампованными золотыми бляшками. Поверх накидки был уложен парадный уздечный набор, парадный кинжал в богато украшенных ножнах и браслет. В насыпи кургана были найдены угли от костра, кости быка, зуб коня. В заполнении ограбленного погребения обнаружены кости барана (Беспалый, 1992, с. 175-183).
В древнеиндийском описании заклания коня с заколотого скакуна снимают принадлежащие ему — узду, сбрую, ножные путы и кладут на верхнее покрывало. Туда же кладут предназначенные для него золотые вещи (РВ, I, 162, 16). Таким образом, представляется, что в кургане № 1 могильника «Дачи» обнаружено такое верхнее покрывало принесенного в жертву скакуна с принадлежащей ему уздой и предназначенными для него или погребенного под курганом царя золотыми вещами — кинжалом и браслетом. Роль предварительной жертвы в ритуале играл баран, кости которого зафиксированы в заполнении погребения. Жертвенный конь мог быть сожжен на костре. В насыпь кургана попали лишь холодные угли и зуб коня.
Выявленные соответствия в ведической, сарматской и осетинской обрядности восходят к общему первоисточнику периода индо-иранского этнического единства.
Схатум Р.Г. (Краснодар). Войско оседлых племен С-3 Кавказа в позднемеотский период (сер. I в. до н. э. — нач. III в. н. э.)
Детальное изучение вооружения позволило автору выделить в позднемеотском периоде три этапа развития военного дела оседлых племен.
1 ЭТАП. 50 г. до н.э. — 50 г. н.э. Основным оружием является копье с листовидной, лавровидной или ромбовидной формой пера с выступающими боковыми углами. Клинковое оружие представлено мечами и кинжалами с кольцевым навершием и прямым перекрестием или без него, Длиной 40-60 см., реже до 90 см. Клинок меча прямой по всей длине лишь на конце сужается к острию. Они найдены в Усть-Лабинском, [65] Елизаветинском, Габукайском, Цемдолинском и др. могильниках, а так же при случайных находках под Сочи. Дротики довольно редки в погребениях. В Елизаветинском могильнике найден дротик с наконечником в виде ласточкиного хвоста с опущенными концами. Такие дротики были распространены в среднемеотский период и попали на Кубань скорее всего от крымских скифов. Находки стрел в погребениях так же немногочисленны. Втульчатые наконечники сменяются черешковыми трехлопастными. Появляется так же сложносоставной лук гуннского типа высотой более полуметра (1,6 м.), +) сменивший ставший уже традиционным, скифский лук. Стрелы характерны в основном для приграничной зоны оседлого и кочевого мира (Усть-Лабинский, Старокорсунский и др. мог.). В это же время появляется новый вид оружия — боевой крюк, служивший для стаскивания с седла воинов противника — главным образом катафрактариев. Защитное вооружение встречается довольно редко (Цемдолина п. 9, Габукай п. 6). Оно представлено кольчугами, форма которых трудно восстановима из-за плохой сохранности и редкости находок. Скорее всего это были короткие кольчужные рубашки длиной до бедер. Возможно использовалась дополнительная пластинчатая броня. Остатки щитов, шлемов и другого защитного вооружения мне не известны. В это время войско делится на конницу и пехоту. Кавалерия в свою очередь подразделяется на тяжелую и легкую. Основное отличие первой от последней является наличие панциря. Набор оружия стандартен и одинаков. Пехота состоит из копьеносцев, меченосцев и лучников. Полный набор вооружения мной не зафиксирован. Иногда встречаются по два вида оружия в различном сочетании, в т.ч. и с боевым крюком. Войско возглавляет вождь со своей дружиной. В случае большой войны, созывалось ополчение.
2 ЭТАП. Около 50 — 130 гг. н.э. Набор вооружения в это время претерпевает определенные изменения. Сравнительно короткие мечи с кольцевым навершием сменяются длинными кавалерийскими мечами боспорского типа с напускным каменным навершием и без перекрестия. Мечи имеют короткий черенок и длинное узкое лезвие подреугольной формы, постепенно сужающееся к острию, приспособленного для пробивания кольчуги. Они носились в деревянных ножнах, обтянутых кожей, нередко с металлической скобой, с помощью которой меч цеплялся к поясу воина в свободном состоянии на левом боку. Кинжалы довольно редки и в целом относятся к тому же типу, что и вышеописанные мечи, только меньших размеров (длина 25 см.). Копья имеют небольшой наконечник листовидной формы с ребром жесткости, переходящим в нижней части во втулку. Боевые крюки употребляет в основном кавалерия. Стрелы встречаются еще реже чем раньше. Один раз они встречены в погребении катафрактария (п. 6 х. Городского), для которых они вообще не характерны. Дротики достоверно не известны. Защитное вооружение представлено шлемом конусовидной формы, склепанного из [66] железных полос, кольчугой и дополнительной пластинчатой броней, которая могла прикрывать не только корпус тела, но и конечности ног. Такая пластинчатая броня воина в виде «юбки» изображена на стеле Афения. Возможно, в это время уже используются кольчужные штанины, известные позднее. Так же можно пока только предполагать о применении конской катафракты. Перечисленный набор вооружения полностью встречен в п. 6 х. Городского. Войско состоит из пехоты и конницы. Пехота вооружена длинными мечами боспорского типа, реже копьями. Боевые крюки и стрелы для пехоты этого времени не характерны. Конница делится на тяжелую и легкую в соотношении примерно 1:1. Основное их отличие заключается в использовании металлического защитного вооружения в тяжелой кавалерии. Наличие, как основного оружия ближнего боя, длинных мечей в пехоте и легкой кавалерии предполагает использование кожаных доспехов или по крайней мере деревянных и плетневых щитов, которые упоминает Страбон при описании вооружения языгов.
3 ЭТАП. Около 130—210 гг. н.э. Основным оружием остается длинный боспорский меч. Он модернизируется. Увеличивается длина меча и длина его черенка. Меч более приспособлен для пробивания именно кольчуги. Исчезает пластинчатая скоба на деревянных ножнах. Как и в раннее время мечи носятся слева на поясе в свободном состоянии. Наконечники копий стандартны, листовидной формы чаще без ребра жесткости. Исчезают боевые крюки и стрелы, зато снова появляются дротики, причем только в части погребений катафрактариев. Их наконечники либо повторяют форму пера наконечника копья только меньших размеров, либо имеют треугольное перо, чем-то напоминая дротики среднемеотского периода с опущенными концами. Защитное вооружение представлено находками кольчуг и шлемов. Шлемы ажурные, склепаны из внахлест из железных пластин образуя конусовидную форму. По бокам шлемов имеются скобы для крепления, скорее всего, кожаных нащечников, как это видно на языгских катафрактариях с колонны Трояна. Кольчуги имеют штанина обертывавшиеся вокруг ног. Длина рукавов из-за сохранности самих кольчуг не совсем ясна. На стеле Афения — рукава кольчуги до локтей, на колоне Трояна и фресках Дура Эвропос доспех прикрывает руки до запястья. Сазонов считает что она была до локтей. Войско состоит из тяжелой и легкой кавалерии, в меньшей степени, по-видимому, из пехоты. Тяжелая кавалерия представлена катафрактариями закованных с ног до головы в кольчужный доспех, иногда вместе со своим конем. Ее состав ограничивался дороговизной доспеха. Такие воины составляли хорошо вооруженную дружину вождя, который являлся первым среди равных, отличаясь от остальных наличием гривны и дорогой импортной посуды с царскими знаками. Вся легкая кавалерия была вооружена длинными мечами, реже и копьями. Таким образом, первый этап позднемеотского периода является [67] естественным продолжением предшествующего среднемеотского периода, но уже существенно отличаясь от него. Сами отличия были связанны с изменением внешнеполитической обстановкой в регионе. Второй этап периода существенно отличается от первого. В сер. I в. н.э. гибнет большая часть городищ на правобережье Кубани и в Восточном Приазовье, что , возможно было связанно с сирако-аорской войной 49 г., в которой принимали участие и меотские племена. В то же время городища появляются в Закубанье (Тахтамукаевское, Гатлукаевское и др.), но они уже не имеют столь мощных укреплений в отличие от более ранних. В то же время увеличивается роль коневодства, что говорит об изменении образа жизни оседлых племен. Эти данные говорят, что оседлое население становится полуоседлым. Увеличивается процент погребений с оружием. Появляются дружинные кладбища типа х. Городского. Параллельно им функционируют чисто «мирные» могильники (напр., Тахтамукаевский), что говорит о разделении общества на воинов-профессионалов и мирных жителей. Статус воина подчеркивает свободного члена общества. Во главе войска стоят катафрактарии, которые выдвигали из своей среды своих вождей. Катафрактарии полностью заковываются в броню, что позволило не использовать щитов. В отличие от соседних сарматских и особенно парфянских катафрактариев, меотские воины имели несколько облегченный вид доспеха, особенно на 3 этапе, но целиком облегающим все тело. Реже используется конская броня. Использование кольчужной или пластинчатой бармицы опровергается тремя фактами. Во-первых, ни на одном изображении этого времени ее нет. Во-вторых, отсутствуют ее находки в самих погребениях, наконец, в-третьих, на самих шлемах нет отверстий, за которые бы она крепилась. Поэтому если она и была, то к чему крепилась? Интересна также закономерность, встречаемая в погребениях воинов с двумя конями. Они, в отличие от погребений с одним конем, всегда сопровождаются серпом. Как мы, знаем, два коня были удобны при дальних походах, когда на ходу можно было менять лошадей. Возможно, серпами скашивали сено, для фуража, т.к. не всегда в походе можно было найти траву для коня (тем более для двух коней), особенно зимой. Наличие двух коней не зависит от статуса воина. Они встречаются как в погребениях вождей, так и в погребениях простых катафрактариев и легковооруженных воинов. Изображаются два-три коня вместе с всадниками и на боспорских надгробных стелах. Эти данные говорят о большой мобильности меотского войска, особенно на 2-м и 3-м этапах. Широкое развитие коневодства и полуоседлый образ жизни создал предпосылки передвижению большей части населения на другие территории. Толчком же к этому движению могла послужить победа боспорского царя Савромата II в 193 г. н.э. над скифами, сираками и пиратами. Сходство материальной культуры и образа жизни сарматов и меотов, особенно во II в. н.э., свидетельствует о том, что под [68] сирками могло подразумеваться и автохтонное население Кубани. В кон. II — нач. III вв. н.э. основная часть местных и кочевых племен уходит на запад, осев на территории современной Украины среди готов, а также, возможно, алан-танаитов на Дону, потеряв свой оригинальный облик, но при этом сохранив свои некоторые древние традиции.
Цуциев А.А. (Владикавказ). События в Центральной Азии и появление алан в Юго-Восточной Европе
Как известно, этноним алан фиксируется впервые в I в. н. э. Наиболее ранними сообщениями об аланах являются соответствующие упоминания Сенеки, Лукана, Валерия Флакка, Плиния Секунда и Иосифа Флавия. Д.А.Мачинский, обратившийся к источниковедческому и сравнительному анализу письменных известий, пришел к заключению, что аланы в степях Восточной Европы появляются между 50 и 65 гг. и являются этническим массивом, имеющим восточное, массагетское происхождение (Мачинский, 1974). Восточное происхождение алан подтверждается и присутствием в их материальной культуре многочисленных центральноазиатских элементов, о чем в последние годы все чаще пишут археологи.
Если появление алан в Европе в сер. I в. н. э. действительно связано с их миграцией из Азии, было бы весьма интересным рассмотреть политические события и этнические процессы, происходившие в Центральной Азии во вт. четв. I в. н. э. с тем, чтобы попытаться найти причины названной миграции.
Обозначенный период был довольно бурным, насыщенным военно-политическими событиями и миграциями. В 22 г. н. э. в Восточном Туркестане разразилась катастрофическая засуха, заставившая мигрировать хунну на запад. В Ханьской империи резко обостряются внутренние противоречия. Политическая неразбериха и массовые крестьянские восстания отвлекли Китай от Западного края. Владения, ранее признававшие вассальную зависимость от Китая, вышли из под его контроля. В 25 г. Лю Сю объявил о реставрации династии Хань, но ему понадобилось более десяти лет, чтобы преодолеть сопротивление других претендентов на власть. Слабость Китая позволила хунну серьезно усилить свои позиции в Западном крае. В 30-е г. они одержали ряд крупных военных побед и предложили императору Гуан У-ди (Лю Сю) признать Хунну империей, равной Китаю. Территория хуннских кочевий значительно расширяется, набегам стали подвергаться даже внутренние районы Китая.
Пока хунну успешно воевали с Ханьской империей, в Западном [69] крае усиливается княжество Согюй (Соцзюй). Это владение, располагавшееся юго-восточнее Давани (Фергана), настолько быстро возвышается и становится серьезной военной силой, что даже попытка выяснения причин этого явления ставит нас в тупик. Обратимся к источникам. Еще в 65 г. до н. э. по сведениям «Цянь Хань шу» население Согюя составляло 16 373 чел., а войско — 3 049 чел. (Бичурин, 1950, с. 189), а в 29 г. н. э. согюйскому владетелю Кану подчинились все 55 государств Западного края, как сообщает об этом «Хоу Хань шу» (Бичурин, 1950, с. 230). В 30-е годы Согюй продолжает успешные военные действия, покоряя одно за другим окружающие владения. К концу 40-х годов этой печальной участи не избежала и Давань, пытавшаяся было уменьшить дань, выплачивавшуюся Согюю (Бичурин, 1950, с. 232). В то же время Кангюй несколько раз нападает на Давань, своего традиционного союзника. В начале 50-х годов правитель Согюя Сянь совершает поход на «князя сырдарьинских саков» и смещает его, а затем возводит своих ставленников на престол в Давани и даже в Кангюе, одном из наиболее мощных в этот момент государств, имевшем 120000 войско (Бичурин, 1950, с. 186; Кюнер, 1961, с. 175). Мы не располагаем более подробной информацией о данных событиях, но можно предположить, что старая кангюйская знать была вынуждена спасаться бегством на запад.
Говоря о Кангюе, необходимо отметить, что в интересующий нас хронологический отрезок (до момента подчинения Согюю) он сам проводит довольно активную внешнюю политику. Наиболее интересным ее фактом является подчинение приаральского владения Яньцай. Нам представляется перспективным предположение о том, «исполнителями» акции были кангюйские аланы. В таком случае становится понятным и второй факт, сообщаемый «Хоу Хань шу» — переименование Яньцай в Аланьна.
После подчинения Согюем, чья этническая принадлежность остается загадкой, определенная часть кангюйского населения (возможно, аланская) мигрирует на запад. Предполагаемое передвижение алан, отразившееся как в европейских письменных источниках, так и в археологических материалах Юго-Восточной Европы, таким образом, могло быть в какой-то степени вызвано экспансионистской политикой усилившегося Согюя.
Если первое упоминание алан в западных источниках действительно отражает политические и этномиграционные процессы, корни которых уводят нас в Центральную Азию, то временем появления алан в Европе нужно считать вторую половину — конец 50-х годов I в. н. э. Здесь мы имеем в виду крупную, значительную миграцию, что не противоречит проникновению отдельных аланских групп на запад и в более раннее время. Вполне вероятно, что какая-то часть алан уже в 35 г. была в Предкавказье и приняла активное участие в иберо-[70]парфянском конфликте (Гаглойти, 1995, с. 47-50). Б.А. Раевым и С.А. Яценко высказано предположение, что аланы были в Предкавказье уже в середине I в. до н. э. Орда аланского вождя Анавсия принимала участие в закавказской войне с Помпеем в 65 г. до н. э. (Раев, Яценко, 1993, с. 117-118). Мы не исключаем вероятности раннего, до 50-х гг. н. э., проникновения алан в Предкавказье, но такое развитие событий требует серьезного подтверждения археологическими, письменными и другими источниками, которых пока явно недостаточно.
Туаллагов А.А. (Владикавказ). К вопросу об аланском этногенезе осетин
Наиболее лингвистически и исторически обоснованным считается решение о возведении этнонима «алан» к Arya (allan < *al(y)ana < *aryana < *arya) (Абаев В.И., 1949, с. 247; Gershevich, 1955, р. 486; Zgusta L., 1955, s. 264; Ахвледиани Г., 1960, с. 217; Гагкаев К.Е., 1967, с. 199; Гамкрелидзе Т.В., 1984, с. 755; Оранский И.М., 1988, с. 72; Кузнецов В.А., 1992, с. 6; Яйленко В.П., 1995, с. 66 и др.). У иранских народов термина arya в его социальном значении продолжал традицию, унаследованную от общеиндоевропейского корня, прилагаясь в целом к вооруженным свободным общинникам, а в более узком значении — к воинской элите, кормившейся грабежом. Он был более значим не для внешней, а для внутриполитической ориентации. Его квазиэтническое значение усиливалось на перифериях индоевропейского мира в условиях контактов и противостояния, включая идеологическое, с иноэтничным населением (Лелеков П.А., 1982, с.148-161). Наблюдения за появлением этнонима «алан» у ираноязычных кочевников Евразии позволяет связать его с юэчжийско-тохарской элитой, объединявшей в своем лице военные и сакральные функции. Собственное название «тохар» звучит в названии осетин-дигоров digor.
В то же время самоназвание другой части осетинского народа iron большинство исследователей возводят непосредственно к arya (Gershevich, 1955, р. 486; Zgusta L., 1955, s. 232; Ахвледиани Г, 1960, с. 218; Гагкаев К.Е., 1967, с. 199; Миллер В.Ф., 1992, с. 239; Гуриев Т.А., 1962, с. 122-125; Harmatta J., 1950, р. 23; Harmatta J., 1970, р. 80-81; Турчанинов Г.Ф., 1990, с. 24-28 и др.). Элемент ir отмечается в варварских именах кон. II — нач. III вв. н.э. Хракас, Ирамбустос, Ирауадис, Ирбис, Ирганос, Фореранос (Абаев В.И., 1949, с. 158; Zgusta L., 1955, s. 232, № 438; Harmatta J., 1970, р. 80-81; Турчанинов Г.Ф., 1990, с. 24-28; Миллер В.Ф., 1992, с. 14). Хотя В.И. Абаев (1949, с. 245) присоединяется в интерпретации имени главы аланских переводчиков HrakaV через airyaka, но в целом не допускает соответствующего развития ir. Автор отмечает, [71] что в противном случае пришлось бы допустить, что осетины-дигоры забыли свое собственное самоназвание «арии» и впоследствии заимствовали ir у иронов. Однако самоназвание «арии» никогда не существовало у предков дигоров, которые сохранили самоназвание своих предков тохаров.
Все исследователи считают, что ir является относительно более поздним образованием по сравнению с allan. Фиксация древними источниками названий «ареаты», «арии», «алы», «аланы», «олонды», «Алонта» относится к периоду распространения в Восточной Европе среднесарматской культуры, в которой представлены яркие центральноазиатские инновации. Известные факты по истории центральноазиатского региона подтверждают данное наблюдение. К ним следует отнести и наблюдения за частью лексики осетинского языка (Миллер В.Ф., 1992, с. 598; Harmatta J., 1970; Harmatta J., 1952; Bailey H.W., 1977). В среднеазиатский регион ведут фольклорные связи осетинского эпоса и алано-асская топонимика (Толстов С.П., 1948, с. 493; Снесарев Г.П., 1975, с. 76, 85, 93; Дзиццойты Ю.А., 1992, с. 181-182; Толстова Л.С., 1984, с. 187; Цуциев А.А., 1999, с. 132). Последующая выработка ir оказывается связана с позднесарматской средой, вероятно, воспринявшей существующую традицию «ариев», но уже развившую ее в качестве этникона.
Известная по дагестанским хроникам страна Ирхан/Ихран с одноименной столицей (область Иркувун персидских источников, Иритав турецкого путешественника Э. Челеби) соотносится с восточной частью Алании (Гадло А.В., 1984, с. 121), которую прежде всего связывают именно с историей осетин-иронов. В то же время на одной из итальянских карт XIV в.н.э. на Кубани располагается Иркания, название которой носят и два города на самой Кубани и на Дону. В Иркании видят отголосок сведений древности и раннего средневековья (Нарожный Е.И., 1995, с. 10-11). Видимо, итальянские карты фиксируют появление «иров», носителей позднесарматской культуры. Последующее появление иров в Центральном Предкавказье может быть связано с миграцией примеотийского аланского населения после готского нашествия, что прослеживается археологически.
Но не исключено, что iron связано со сред, авест. vir — «муж» (Bielmeier R., 1988, s. 99-106). В сравнении с термином «алан-арий» он должен был обозначать иную социальную группу общества. Вероятно, он изначально прилагался к рядовым общинникам, составлявшим вооруженное ополчение в отличие от «алан», профессиональных знатных воинов, обладавших и сакральной властью. В позднесарматской культуре, в отличие от предшествующих, практически исчезает сложный погребальный обряд и золотой антураж, имевшие глубоко осмысленные сакральные образы, предполагающие зрителей и многоступенчатые церемонии. В целом исчезает очевидная социальная и этнографическая [72] обособленность элиты общества. В позднесарматской культуре выделяется «всадническая» группа, которая меньше заботилась о священных костюмах и атрибутах власти, и более — об оружии и конском уборе. Высокая степень унификации воинской экипировки, отражение в погребальной практике социальной специфики группы предполагает развитую форму военной иерархии, видимо, по дружинному принципу (Безуглов С.И., 1997, с. 137-138). Возможно, мы имеем дело с приходом к власти у носителей позднесарматской культуры новой дружинной аристократии (под руководством «второго царя»?), осуществленным силами дружинников vir-ов (такая организация могла быть у ревксиналов — «белые мужи», входивших в состав роксолан — «белые аланы»). В результате, новый социальный термин впоследствии благодаря более широкой социальной базе его носителей становится самоназванием части ираноязычных номадов. Для окружающего мира они остаются «аланами» в силу этнокультурной близости с прежним ираноязычным населением Восточной Европы. Возможно, именно об этих аланах писал Аммиан Марцеллин (XXXI.2.25), что у них все благородного происхождения, а в судьи выбирают тех, кто отличился военными подвигами.
Яценко С.А. (Москва). О шаманстве у алано-осетин
Сама постановка вопроса покажется кавказоведам странной: всем известно, что никаких шаманов у осетин не документировано. Однако, (если обратиться не к общепринятому мнению, а к фактам) в осетинском материале по служителям культа нетрудно обнаружить прямые параллели с шаманством как ирано-язычных (таджики), индоиранских (кафиры) и индоарийских (дарды) народов, так и тюркоязычных народов Средней Азии и Кавказа в этногенезе которых общепризнан аланский компонент (туркмены, карачаевцы и балкарцы), а также с шаманством народов Южной Сибири, в сложении которых предполагается иранский (сакский) пласт (Саяно-Алтайское нагорье).
Наше внимание привлекает, прежде всего, группа служителей культа, именовавшихся осетинами dæsny («знаток», «искусный»), а русскоязычными учеными и путешественниками — «знахарь», «колдун» (курыс — мэ — цок и др.). О работе «знахарей» подробнее всего писал один из первых осетинских ученых Б. Гатиев, ещё заставший последнего влиятельного мужчину этой группы Мисирби (ССКГ, вып. IX, 1876, с. 66-71). Весьма ценная информация есть в статьях И. Тхостова (1866), Д. Шанаева (1870), В.Ф. Миллера (1881) и монографиях В.Ф. Миллера (1882, ч. 2), А.Х. Магомедова (1974), Л.А. Чибирова (1984), И. Бламберга (1992). «Знахари» (женщины и мужчины) занимались в основном [73] лечением, реже — предсказаниями и указанием воров, а также участвовали в особых общественных обрядах, гарантировавших плодородие.
Сеанс (проводимый Мисирби днем) сводился к следующему. 1) Для него стелилась шкура. 2) Он вводил себя в транс, на губах выступала пена. 3). При этом он совершал особый танец, аккомпанируя себе колокольчиками. 4). Он собирал «войско» духов — покровителей (для борьбы с враждебными силами), называя их по очереди. 5). Во время сеанса он вступал в незримую борьбу с враждебными духами и «знахарями». (Можно предполагать, что раньше «оружием» служила войлочная плеть, что отразилось не только в нартском эпосе, но и в этнографии балкарцев и карачаевцев). 6). С помощью духов — покровителей (которые представлялись в антропоморфном облике) Мисирби в конце концов находил в доме «заколдованный» предмет, с помощью которого и была наслана болезнь. 7). После окончания сеанса он указывал на необходимость принесения жертв конкретным божествам. Другие авторы указывали, что «знахарка» «сажала» духов на специальный большой прямоугольный кусок белой ткани (Миллер, 1881), что для гадания использовали сосуд с жидкостью (Миллер, 1882), а в жертву духам приносилась курица (Тхостов, 1866).
Все названные действия осетинских «дасны» имеют прямые параллели в шаманстве т.н. таджикского («земледельческого») комплекса Средней Азии, принципиально отличающегося от другого тюркского («скотоводческого») по В. Н. Басилову (1973). Для этого комплекса, как известно, свойственно следующее. 1) Духи — покровители имели антропоморфный облик. 2). Сеансы происходили в основном днем. 3) Инструменты характерны не струнные, а колокольчик (Муродов, 1975) или бубен. 4). В конце сеанса обнаруживается заколдованный предмет — главная «причина» болезни. 5). Во время сеанса особую роль играл большой прямоугольный кусок ткани (он использовался также шаманами туркмен и народов Саяно-Алтая). 6) Для гадания употреблялась чаша с жидкостью (молоко, кровь). 7) В жертву приносилась курица. 8). Эту работу раньше выполняли в основном женщины (тоже первоначально отмечалось у осетин, а также у индоиранских кафиров до активного распространения ислама и христианства с конца XIX в.).
Шаманы индоиранских и иранских народов, как известно, наряду с лечением и гаданиями, выполняли и общественные ритуалы. В этом смысле интересен обряд, в котором ежегодно участвовали осетинские «знахари». Их души незримо (человек выглядел спящим) под Новый Год летали верхом на собаках, козлах или некоторых бытовых предметах в Верхний мир — на волшебный Луг мертвых Курыс для того, чтобы похитить растущие там семена чудесных трав, содержащие в себе всяческие блага или семена сельскохозяйственных культур, и принести их в родную общину. Духи мертвых преследовали их, стреляя из луков (Шанаев, 1870; Гатиев, 1876; Чибиров, 1984). Подобный ритуал назван [74] Д. Шанаевым ежегодной священной «битвой за урожай». Интересно, что в ходе обучения молодых шаманов на Саяно-Алтае их также обязательно учили «летать» в Верхний мир, в Страну волшебных трав, где их следует собирать (Ксенин-Лопсан, 1987).
Есть все основания полагать, что у алано-осетин с древнейших времен существовало шаманство индоиранского облика (свойственное, видимо, далеко не всем народам этой группы). Вместе с тем показательно, что в Осетии «знахари» пользовались гораздо меньшим авторитетом, чем жрецы почитаемых святилищ (хотя и большим, чем другие категории причастных сверхъестественному лицу гадателей на прутьях и гадателей на бараньей лопатке, обычных людей «с добрым глазом»). Аналогичную картину мы наблюдаем в остальном индоиранском мире (кафиры, таджики). Также, несомненно, дело обстояло и в древности.
Иными словами, у ранних аланов было шаманство, но не было шаманизма (есть шаманские верования и обряды, но они не являлись центральным элементом религиозной системы). В свете известных нам этнографических данных попытки сарматологов выявить археологические следы рядовых женщин-шаманок будут заведомо обречены на неудачу: ведь почти все атрибуты делались из органических материалов (обычно не сохраняющихся в древних погребениях), и к тому же их не было принято вообще помещать в могилу, т.к. они наследовались.
Грозная О.Г. (Минеральные Воды). Общий анализ источниковой базы по раннесредневековой аланской истории в англо-американских исследованиях
В последние десятилетия XX века в научных кругах стала популярна тема аланской истории. Это неудивительно. Ещё в 1922 году российский учёный-эмигрант М.И. Ростовцев писал: «В большинстве работ, посвященных эпохе великого переселения народов, роль сарматов и алан в завоевании Европы почти игнорировалась. Однако мы не должны забывать, что аланы долгое время проживали в Галлии, что они вторглись в Италию, вместе с вандалами перешли в Испанию и завоевали Северную Африку».
Учитывая роль, которую этот народ сыграл в политических событиях раннесредневековой Европы, его влияние на культуру и динамику этногенеза евразийских народов, понятен интерес как российских, так и зарубежных учёных к этой проблеме.
Зарубежные исследователи проявляли интерес к кавказским народам ещё в XIX веке (К. Роммель, Боденштедт, Р. Эккерт, К. Кох и др.). Однако только в XX в. в связи с усилением на Западе интереса к событиям [75] великого переселения народов начинается изучение собственно аланской истории.
Для нас представляет интерес исследования англо-американских коллег по данному вопросу, т.к. большой толчок их работе дали труды российских эмигрантов В.Ф. Минорского, М.И. Ростовцева, Г.И. Вернадского, А. Калмыкова и др. Кроме того, за многие годы англо-американскими учёными накоплен обширный материал по аланской проблеме, определённый положительный опыт, который до сих пор целенаправленно не изучался и не систематизировался в российской науке.
В данной статье хотелось бы остановиться на общем анализе источниковой базы в работах англоязычных авторов, т.к. зарубежная и российская исследовательские школы прежде всего отличаются отношением к различным группам источников.
При изучении вопросов аланской истории возможно использование трёх групп источников: археологических, письменных, этно-лингвистических.
Археологическая культура как правило соответствует этнической общности и поэтому археологические памятники играют огромную роль при решении вопросов этнической истории. Археологические материалы являются также ценнейшим источником при рассмотрении вопросов социально-экономической истории, в частности, о состоянии ремесла и домашнего производства, обмена, о характере поселений и т.д. Ввиду немногочисленности письменных источников по древней и раннесредневековой истории алан воссоздание некоторых периодов аланской истории возможно только на базе археологического материала.
Однако для англо-американских исследователей в целом характерна слабая опора на археологический материал. Во-первых, большая часть материала эпохи древности и раннего средневековья сосредоточена на территории бывшего Советского Союза и на протяжении многих лет для зарубежных исследователей была доступна лишь в публикациях российских учёных. Во-вторых, необходимо учитывать, что с продвижением аланских племён на Запад в эпоху великого переселения народов резко усиливается племенная чересполосица, происходит нивелирование культуры восточных кочевников в результате тесных контактов с другими этническими группами. Это черезвычайно затрудняет выделение собственно аланских древностей. На малоперспективность опытов этничесих определений в Европе указывали И. Вернер, Р. Хахман, Б. Бахрах. Но, по справедливому замечанию В.А. Кузнецова, «не истина — наши методы и исследовательские процедуры слишком несовершенны, и поиск должен продолжаться».
Привлечение данных российской археологии к изучению аланской истории начинается с работ М.И. Ростовцева, Г.И. Вернадского. Они в основном ссылались на результаты исследований дореволюционных [76] археологов (В.М. Сысоева, Н.И. Веселовского, Е.Д. Фелицина, А.А. Миллера, В.В. Саханева и др.). В сочетании с анализом письменных источников это позволило М.И. Ростовцеву подтвердить версию ираноязычного происхождения аланских племён, поставить проблему влияния сармато-аланской культуры на культуру европейских народов, а Г.И. Вернадскому — пролить свет на генезис сармато-алан и его роль в этногенезе славянских народов.
Специализированных работ по археологии алан в англоязычной историографии (в отличии от венгерской, немецкой) практически нет. Можно привести исследование Г. Филда и Е. Простова, которые на основе антропологического анализа костного материала из Верхнесалтовского городища (Украина) сделали вывод об иранском происхождении его населения. С учётом данных российской археологии, свидетельствующих о номадистском характере занятий населения Верхнесалтово, можно предположить, что жителями городища в 8-9 вв. были сармато-аланы. Необходимо упомянуть работы Е. Минз — её исследования о происхождении звериного стиля, получившего своё развитие в аланской культуре.
Попыткой обосновать генетическую связь сарматов-савроматов-сираков-аорсов-роксолан-алан, является работа Т. Сулемирского. Ссылаясь на результаты исследований российских археологов, он анализирует эволюцию погребального обряда, структуру погребального инвентаря, подробно останавливается на обычае искусственной деформации черепов. И хотя деформация черепа не служит этническим показателем и была распространена у целого ряда древних народов, необходимо учитывать, что она широко практиковалась в среде сармато-аланских племён. По мнению Т. Сулимирского, распространение этого обряда на Западе в период великого переселения народов связано с появлением в Европе аланских племён, и с опорой на письменные источники может быть способом этнического определения сармато-аланского субстрата. Т. Сулимирским составлена сводка распространения деформированных черепов на Западе. Подобная попытка предпринималась И. Вернером и Б. Бахрахом.
Выделение аланских древностей в массе западного археологического материала — дело непростое. Первая попытка была предпринята немецким исследователем Э. Бенингером. М.И. Ростовцев пытался определить некоторые находки в Европе как аланские по наличию изделий с цветной инкрустацией (так называемый полихромный стиль) — например, погребение в Унтерзибенбруне. И хотя изделия полихромного стиля не могут служить способом этнического определения, т.к. были распространены среди степной аристократии не только сармато-алан, но и гуннов, готов, огромное количество вещей типа Унтерзибенбрун позволяет говорить если не о распространении, то о влиянии стиля, на что ссылается Т.Т. Райс, Е. Минз, Г. Вернадский. [77]
Гораздо более основательно англо-американские учёные останавливаются на исследовании письменных источников. Для периода 1-4 вв. — это в основном свидетельства римских авторов. Подробнейший анализ их работ даётся Г. Вернадским, А.В. Босуортом, О. Меншен-Хельфеном, К. Брэйди, Б. Бахрахом. Работу последнего можно считать наиболее полным и ценным исследованием по аланской проблеме на Западе.
Б. Бахрах использовал широкий круг порой труднодоступных для нас раннесредневековых источников, что позволило ему дать высокую оценку той роли, которую аланы сыграли в истории некоторых стран Западной Европы. В своих исследованиях автор исцользовал так называемый номиналитский метод, т.е., если источники содержали латинский термин Alani, то автор считал, что это относится непосредственно к предмету исследования. Если же речь шла о каких-либо других кочевниках, а об аланах упоминание отсутствовало, автор считал, что это непосредственного отношения к его работе не имеет. В результате за пределами его внимания оказались сведения об аорсах, роксоланах, языгах и др. позднесарматских племенах. То есть несмотря на то, что Б.Бахрах признаёт полиэтничность аланского субстрата, этническое содержание термина «аланы» значительно сужается.
Напротив, в работах Г. Вернадского применялся конкретно-исторический метод, что делает его выводы более чёткими и убедительными, и позволяет пролить свет на пёструю этническую картину сармато-аланского мира.
Богатейший материал содержится в работах В. Минорского, привлекавшего к исследованию арабские, греческие средневековые источники, С. Доусета, Д. Данлоупа, П. Голдена, использовавших византийские и хазарские документы, А. Муле, К. Еноки, Г. Вернадского, опиравшихся на китайские источники, И. Ричмонда, привлекавшего британские документы.
К сожалению, исследование письменных источников англо-американских учёными слабо подкреплено опорой на этно-лингвистический материал. Блестящим исключением являются работы Г.Вернадского, использовавшего данные лингвистики, фольклора, топонимики в решении проблем этногенеза аланского народа.
А. Калмыков, как и Г. Вернадский, используя материалы лингвистики, этнографии, пытается показать значительную роль иранского элемента в этногенезе славянских народов.
Серьёзным исследованием по истории иранских диалектов является работа И. Харматы.
В последние годы предпринимаются попытки изучения аланской религии. Примером может служить работа Ф. Тордарсона. Однако вне поля зрения исследователей остаётся такой бесценный источник как нартский эпос. [78]
Таким образом, большое количество работ, появившихся в последние десятилетия, свидетельствует об усилении интереса к аланской истории. Дальнейшее плодотворное исследование проблемы возможно было бы путём координации усилий российских и зарубежных учёных.
Гаджиев М.С. (Махачкала). К изучению Limes Caspius
В V—VI вв. н.э. на Восточном Кавказе, на знаменитом Прикаспийском пути Сасанидский Иран предпринял грандиозное фортификационное строительство — сооружение так называемых длинных стен, фортов, крепостей, укрепленных городов, призванных стать надежной преградой от усиливавшегося натиска новых волн воинственных кочевых племен. Начало этому строительству было положено сооружением сырцовых оборонительных укреплений в Дербентском проходе в правление шаханшаха Йездигерда II (439—457) (Кудрявцев А.А., 1978; 1979; Гаджиев М.С, 1980; 1989). Венцом же этого процесса создания мощной кордонной линии стало возведение в VI в. при шаханшахе Хосрове I (531—579) грандиозного Дербентского оборонительного комплекса, включившего собственно город Дарбанд с цитаделью и двумя городскими стены, которые перегородили узкую (3,5 км) полоску приморской равнины, и Горную стену Даг-бары с серией фортов и крепостей, протянувшуюся от цитадели в горы на расстояние ок. 45 км.
В 1998—2000 гг. Дербентская археологическая экспедиция Института ИАЭ Дагестанского НЦ РАН и ДГУ благодаря финансовой поддержке РГНФ (проекты №№ 98-01-18015е, 99-01-18080е, 00-01-18084е) и Центра «Интеграция» (проект № К0856) вела исследования памятников этого фортификационного строительства.
На раскопе XIX были завершены исследования форта 1 — первого в системе Горной стены и расположенного в 145 м к ЮЮЗ от цитадели Дербента. Стратегическая роль форта определялась его местоположением: с него хорошо просматривается цитадель, собственно город и на несколько километров (на С и на Ю) Приморская равнина, он контролировал проход со стороны расположенного к С от него ущелья, по которому противник мог обойти город и его цитадель. Форт представляет собой прямоугольное в плане укрепление (внутренние размеры 23,5*14,5 м, толщина куртин 2,0-2,6 м) с 4-мя угловыми башнями (d = 4 м). Еще одна полукруглая башня (d = 4 м) фланкировала вход в форт в центре юго-восточной куртины. Установлено два периода его функционирования, с которыми связаны соответствующие культурные слои и архитектурно-бытовые остатки: VI—VIII вв. и IX—XII (нач. XIII) вв. [79]
В 1-ый период существования форт представлял цельное, неразделенное внутри, пространство. Архитектурно-конструктивные особенности форта аналогичны иным позднесасанидским оборонительным сооружениям Дербентского комплекса и характеризуются сухой панцирной кладкой из крупных прямоугольных блоков с забутовкой тела на известковом растворе. На цокольных блоках сасанидской кладки зафиксировано три врезных знака мастеров-строителей.
В начале 2-го периода в интерьере форта возводится 8 помещении расположенных по периметру, вдоль куртин. В XI в. в центре форта сооружается водосборный бассейн (ок.4,5*2,6 м; гл. 2,7 м; V = ок. 30 т), к которому вел водовод из керамических труб, проложенный сквозь юго-восточную куртину, а южная часть форта укрепляется обводными стенами (толщиной ок. 2 м), увеличившими диаметр восточной, южной и западной башен до 8 м, а соединяющих их юго-восточной и юго-западной куртин — соответственно до 4,5 м и 3,7 м. Этот факт наглядно демонстрирует военно-политическую обстановку на Восточном Кавказе в X—XI вв., когда происходят периодические военные столкновения между Дербентом и Ширваном, нашедшие яркое отражение, как и неоднократные ремонтные работы по укреплению оборонительных сооружений Дербента в кон. X в. — 60-х гг. XI в., в хронике «Тарих ал-Баб». Проведенные исследования дали веские аргументы для отождествления данного форта с кала Сул «Тарих ал-Баб» и Баб Сул Хордадбеха, а также идентификации раннесредневекового Чора (арм. Чор // Чол, груз. Чора, сир. Торайе, греч. Тзур, Зуар, араб. Сул), выступавшего важным военно-политическим и религиозно-идеологическим центром Восточного Кавказа, с Дербентом (Кузнецов Н. 1893; Marquart J. 1901; 1903; Артамонов М.И. 1962; Кудрявцев А.А. 1978; 1979).
Внутренняя структура форта, сформировавшаяся в арабское время, находит аналоги среди подобных памятников этого периода на территории Передней Азии и Магриба и характеризует укрепленное поселение-форт, известное под термином араб. рибат (Creswell К.А.С, 1989; Vanden Berghe L., 1990; Gregory S., 1996). Исследуемый форт также близок по планировке, структуре римским и ранневизантийским castellum, quadriburgium на восточной границе империи, имеющим подквадрат-ный план укрепления с башнями и расположенные по периметру внутренние помещения (Poidebard A., 1934; Gregory S., 1996). Подобные форты известны и собственно на территории Ирана в сасанидское время (см., напр.: Vanden Berghe L., 1990).
В 1999—2000 гг. были проведены археологические исследования на Белиджинском городище Торпах-кала, расположенном в 20 км к Ю от Дербента. Оно имеет трапециевидную форму площадь ок.100 га, по периметру было защищено рвом (глубина 2-3 м, ширина 20-25 м). Высота валов 7,5-8 м, ширина 30-39 м. С внешней стороны в верхней части валы имеют полукруглые выступы (d = 5-6 м), расположенные через [80] каждые 28-30 м и фиксирующие местонахождение башен. Всего зафиксировано 144 башенных выступа при общей протяженности городской оборонительной стены ок. 4350 м. В каждом валу имеются разрывы, указывающие на расположение здесь ворот, фланкированных башнями. Оплывшие валы скрывают некогда мощные стены, сложенные цепным способом из сырцового кирпича (38-42*38-42*8-12 см) на глиняном растворе и на глинобитном основании толщиной не менее 2 м.
Восточный угол городища занимает холм (ок. 80*100 м), с двух сторон ограниченный оборонительной стеной и представляющий не специальную платформу, а «вписанное» в угол городища поселение эпохи ранней бронзы, о чем свидетельствуют материалы заложенного здесь раскопа. С территории холма и городища происходит также показательная керамика, аналогичная керамике Дербента позднесасанидского времени (V—VII вв.), в т.ч. и исследовавшегося форта, и памятников сасанидского Ирана. Керамический комплекс городища, идентичность строительного материала и конструкции его оборонительных стен сырцовым укреплениям Дербента V в., возникшим в период строительной деятельности шаханшаха Йездигерда II на Восточном Кавказе, позволяют датировать городище сасанидским временем. Вместе с тем, полученные новые материалы дали еще более веские основания связать возникновение городища Торпах-кала с градостроительной деятельностью Йездигерда II в Дербентском проходе и идентифицировать этот памятник с городом Шахристан-и Йездигерд (Гаджиев М.С., 1980). По сообщению сирийской хроники этот «царский» город был возведен шаханшахом в 440-х гг. в области Чол (Hoffmann G., 1880), и эта информация перекликается со сведениями древнеармянских авторов о строительной деятельности Йездигерда в этой же области, «на границе албанов и хонов». Не исключено, что именно об этом городе-крепости писал Егише, разрушением которого во время восстания 450-451 гг. «был крайне удручен» шаханшах, т.к. «начав издавна, только-только смогли построить. » (Егишэ, 1971).
Подобная эшелонированная оборона существовала и на северовосточной границе Ирана, где вдоль р. Гурган, от побережья Каспия и до восточных склонов Эльбурса и Араб-дага, протянулась грандиозная сырцовая стена, известная под названиями перс. Садд-и Искандар («Стена Александра»), Садд-и Пируз, Садд-и Анушираван, тюрк. Кызыл-Алан. Вдоль нее, помимо фортов, были построены и крупные опорные укрепленные пункты (Kiani M.Y., 1982; 1982а), многие из которых — Кале-Даланд, Кале-Харабе, Кале-Гуг, Кале-Габри и др. — близки по планировке, структуре, характеру фортификации Белиджинскому городищу Торпах-кала, но уступают ему по размерам. Не вдаваясь сейчас в достаточно сложный и специальный вопрос датировки «Стены Александра» (см., напр.: Huff D., 1981; Kiani M.Y., 1982; Charlesworth M., 1987; Harmatta J., 1996), заметим, что на вскрытых [81] участках она сложена из кирпичей, близких по формату (Kiani M.Y.. 1982) кирпичам укреплений Дербента и Торпах-калы V в., а также укажем на близость керамики сасанидского времени из раскопок «Стены Александра» (Kiani M.Y., 1982) керамике Торпах-калы и Дербента V—VI вв. И в этом аспекте весьма важными представляются будущие исследования Торпах-калы, предстающей одним из центральных памятников Восточного Кавказа сасанидской эпохи, корреляция материалов, полученных в ходе исследований этого памятника (а также Дербента, Гильгильчайской и Бармакской оборонительных стен), с материалами подобных памятников Южного Туркменистана (Губаев А., 1965; 1967), Северного Ирана, Гиркании (Bivar A.D., Fehervary G., 1966) и особенно расположенными вдоль грандиозной «Стены Александра». Эти комплексные исследования позволят внести существенный вклад не только в решение сложной и важной проблемы возникновения и времени функционирования «Стены Александра» и связанных с этой проблемой актуальных вопросов военно-политической истории региона, взаимоотношений кочевнического и земледельческого обществ Прикаспия в парфянский и сасанидский периоды, но и приступить к комплексному изучению Limes Caspius — колоссальной системы кордонных «длинных стен» и укреплений, опоясавших Каспий на востоке и западе, на границе оседло-земледельческого и кочевническо-скотоводческо-го миров.
Семенов И.Г. (Махачкала). К локализации савир (по данным «Армянской географии» VII в.)
В VII в. сразу два источника упоминают о государственном образовании гуннов на территории в Дагестане: в «Истории страны Алуанк» Мовсеса Каланкатваци приводятся важные данные о «царстве гуннов (хонов)» во главе которого стоял «великий князь» Алп-Илитвер, о столице — «великолепном городе» Варачане и т.д.; в «Армянской географии» («Ашхарацуйц»), автором которой принято считать армянского ученого Ананию Ширакаци, кратко сообщается о «царстве гуннов (хонов)», локализуемом на территории Приморского Дагестана, о городах, в том числе и о Варачане (Вараджан).
М.И. Артамоновым (1962) было высказано мнение о том, что «царство гуннов» было основано савирами, завоевавшими дагестанские предгорья в VI в. Предположение о савирском характере «царства гуннов» в Дагестане было поддержано Я.А. Федоровым (1972) и Л.Б. Гмыря (1980). Ю.Р. Джафаров (1985) также полагает, что савиры участвовали в этногенезе дагестанских гуннов. Однако, по мнению А.В. Гадло [82] (1979), гунны Прикаспийского Дагестана VII в. были отличны от савир.
Как представляется, определенную ясность в обозначенный вопрос этнических, политических связей, соотношения прикаспийских (дагестанских) гуннов и савир VII в. позволяют внести данные «Армянской географии». Прежде всего, бросается в глаза, что ее автор четко различал савир и население «царства гуннов (хонов)»: «К северу (от Дарбанда) близ моря находится царство Гуннов, на западе у Кавказа город Гуннов, Вараджан, а также Чунгарс и Мсндр (Семендер). К востоку живут Савиры до реки Талта (читай: Атль), отделяющей Азиатскую Сарматию от Скифии. ». В данном пассаже река Талта (Атль), разделяющая Азиатскую Сарматию и Скифию, это, несомненно, Волга, на что неоднократно указывали исследователи. Ширакаци в своем сочинении, в основе которого лежит перевод «Географии» Клавдия Птолемея, ввел современное ему наименование Волги (Атель, Этель, Аттила византийских авторов; см.: Pritsak О., 1956; Moravcsik Gy., 195-8) вместо фигурирующей у Птолемея реки Ра, которая у греческого географа также выступает восточной границей Азиатской Сарматии (Ptol. Geogr., V, 8, 13) и которая общепринято идентифицируется с Волгой. Что же касается указания Анании Ширакаци на то, что савиры живут восточнее «царства гуннов», то оно на первый взгляд кажется ошибочным, так как с востока «страну гуннов» в Дагестане омывало Каспийское море. Однако армянский географ был хорошо знаком с этнической и политической географией Кавказа, и предполагать, что он допустил здесь ошибку, не следует. Кажущееся недоразумение можно объяснить тем, что на карте Птолемея (а труд Ширакаци, как указывалось, является переводом его сочинения) очертания Каспийского моря сильно искажены по сравнению с реальной его конфигурацией, и Каспий, согласно существовавшим представлениям, изображался вытянутым не в меридиональном направлении, а в широтном (см. также изображение Каспийского моря на Карте Пейтингера). Согласно этой карте устье реки Ра (Атль, Волга), имеющее координаты 87°30':48°50', действительно находится восточнее прикаспийской части Кавказской Албании (от реки Албан до реки Соаны), которой соответствует территория Приморского Дагестана. И в передаче Ширакаци, следовавшему в определенной степени за картографической системой своего времени, савиры и река Талта (Атль) помещаются к востоку от «царства гуннов» в Дагестане. Таким образом, на современной карте Северо-Западного Прикаспия область обитания савир по данным «Армянской географии» VII в. должна локализоваться на территории от нижнего течения Терека до низовий Волги. При этом учитываются уровень стояния Каспийского моря и иная гидрографическая картина этой зоны Прикаспия в VI—VII вв.
Другой важный вывод, вытекающий из данных «Армянской [83] географии», состоит в том, что в VII в. савиры и дагестанские гунны (хоны) представляли собой две различные этнические группы, и высказываемое порой априорное отождествление их друг с другом является ошибочным. Вполне возможно, что между ними существовали этногенетические связи, но в пользу этого предположения пока не выдвинуто веских доводов. Не является таковым замечание Феофана — «гунны, именуемые савир» (Theoph. Chron., I.161.28), у которого этноним гунны несет собирательный характер; ср. у Евагрия — «гунны-массагеты» (Euagr. Eccl. Hist., III, 2) и др.
Иванов А.А. (Ростов-на-Дону). Серьги из раннесредневековых кочевнических захоронений в курганах с ровиками Нижнего Дона и Волго-Донского междуречья
В 70-90-х годах на территории Нижнего Дона и Волго-Донского междуречья исследована значительная серия (не менее 120 комплексов) раннесредневековых кочевнических захоронений хазарского времени, совершавшихся в курганах с ровиками. В настоящее время, считается, что эти памятники оставлены группой тюркоязычного населения, с достаточной долей вероятности соотносимого с самими хазарами. Представляется весьма актуальным вопрос о месте этого населения в сложной этнической структуре Хазарского каганата. В связи с этим, приобретает значимость анализ некоторых элементов погребального обряда и отдельных категорий погребального инвентаря с целью выделения признаков, характеризующих культурные особенности данной группы кочевнических памятников. В этом плане интерес представляет немногочисленная, но достаточно показательная серия серег из погребений в курганах с ровиками. На территории Нижнего Дона и Волго-Донского междуречья нами учтено 14 экземпляров. Все серьги имели овальное несомкнутое кольцо с боковым шипом в верхней части и удлиненную подвеску. Среди них выделяется две группы вещей: золотые и бронзовые. У экземпляров, изготовленных из золота, сохранились подвижные подвески, как правило, имеющие удлиненную трубочку, в ряде случаев с сохранившейся нанизанной на подвеску бусиной. Серьги, изготовленные из бронзы, происходят исключительно из женских погребений, тогда как золотые находились как в женских, так и в мужских погребениях, которые являлись захоронениями воинов кочевников, довольно высокого социальною ранга. Имеющиеся материалы дают основания рассматривать золотые серьги из погребений в курганах с ровиками как социально значимую категорию инвентаря. Серия серег из погребений в курганах с ровиками, несмотря на различия в [84] материале и формах подвесок, довольно едина типологически. Общим признаком для них является форма округлого, слегка вытянутого кольца, с несомкнутыми краями и шипом в верхней части. Наиболее близкие аналогии имеются в раннесредневековых памятниках Среднего Поволжья конца VII — первой половины VIII веков, известных в литературе как памятники новинковского типа, а также в синхронных им памятниках Крыма и Северного Причерноморья. Корреляция анализируемых серег с материалами комплексов, в которых они были обнаружены, в том числе с серией византийских солидов второй половины VII — первой половины VIII вв., позволяет ограничить хронологические рамки их бытования концом VII в. (возможно последней четвертью VII в.) — началом IX в. Происхождение этой разновидности украшений, в настоящее время, связывается с византийским влиянием на моду, существовавшую в среде кочевников Восточной Европы (Сташенков Д.А., 2000). По мнению Д.А. Сташенкова распространение серег рассматриваемого типа в Крыму, Северном Причерноморье и Среднем Поволжье свидетельствует как о хронологической близости памятников, так и о родственности населения оставившего кочевнические памятники конца VII — VIII вв. (Сташенков Д.А. — 1999). Материалы из курганов с ровиками существенно дополняют данную схему. В настоящее время, можно говорить о целом ряде параллелей в материальной культуре памятников конца VII — VIII вв. Среднего Поволжья и курганов с ровиками Нижнего Дона и Волго-Донского междуречья. Помимо серег, отметим сходство в типах зеркал, конструкции сложносоставного лука, снаряжения коня. Также имеются общие элементы в поясной гарнитуре Очевидно, вряд ли можно объяснить данное явление только синхронностью этих двух групп памятников.
Следует отметить, что серьги из курганов с квадратными ровиками, по ряду параметров (форма подвесок, пропорции кольца, способ их соединения) отличаются от аналогичной категории украшений салтово-маяцкой культуры, в рамках которой принято рассматривать данные памятники. В целом, весь комплекс украшений из погребений в курганах с ровиками выделяется своим своеобразием среди материалов других вариантов салтово-маяцкой культуры. Для погребений из курганов с ровиками характерны лишь серьги и поясные наборы, тогда как находки бус, перстней, туалетных принадлежностей единичны. Своеобразна серия бронзовых зеркал, представляющих округлый плоский диск с боковой ручкой. Отдельные типы украшений, распространенные у раннесредневековых кочевников южнорусских степей, например браслеты, в погребениях из курганов с ровиками неизвестны.
Таким образом, серьги, как и весь комплекс украшений из курганов с ровиками, можно рассматривать как своеобразный индикатор, подчеркивающий культурное своеобразие этих памятников на [85] фоне других групп многоэтничного населения Хазарского каганата. Также, они могут выступать в качестве одного из критериев для поиска на территории степей Восточной Европы памятников, имеющих общие культурные традиции с раннесредневековыми кочевническими захоронениями в курганах с квадратными ровиками Нижнего Дона и Волго-Донского междуречья.
Гутнов Ф.Х. (Владикавказ). Воин-купец в истории Юго-Восточной Европы
Одной из актуальных проблем отечественной исторической науки является вопрос о включении Юго-Восточной Европы в орбиту действия ВШП, начавшего функционировать еще во II в. до н.э. С первых веков н.э. парфяне, а затем и сасаниды монополизировали посредническую торговлю китайским шелком и резко взвинтили его стоимость. По свидетельству Флавия Сиракузянина, во времена императора Аврелиана (270—275 гг.) фунт шелка стоил фунт золота. В эдикте о ценах 301 г. императора Диоклетиана фунт золота оценивался в 50 тысяч динариев, а фунт пурпурного шелка-сырца — в 150 тысяч (Прокопенко, 1999).
Начавшаяся в VI в. война Византии с Персией привела к изменению трассы ВШП. Византийцы сделали все от них зависящее, чтобы она проходила через перевалы, контролируемые их союзниками — западными аланами. Западная Алания полностью или почти полностью была включена в «экономическое пространство ВШП» (В.А. Кузнецов). Совершенно очевидно, что аланы извлекали немалые выгоды из функционировавшего на их территории международного торгового пути. Они, несомненно, взимали с купцов весомую торговую пошлину.
Судя по материалам Центрального Кавказа, восточные аланы были связаны не только с Византией, но и с Ираном. В катакомбах из могильника Мокрая балка под Кисловодском найдены сасанидские монеты, которые указывают на связи местных алан не только с Византией (византийская монета найдена в катакомбе Рим-Горы, а индикации в катакомбах VII—VIII вв. и в Джагинском скальном могильнике, и т.д.), но и с Ираном. Об этом же свидетельствует значительное количество сердоликовых бус, на торговые связи со Средиземноморьем указывают раковины каури, а большое количество янтаря — на торговлю с Поднепровьем (или с народами севера) (Рунич 1975).
Заниматься торговлей на столь опасном пути, в столь неспокойное время могли лишь отчаянно смелые люди, способные обеспечить собственную безопасность и сохранность грузов. Не удивительно, что купцы, как правило, либо находились под патронажем вождей и «царей», [86] либо состояли из ближайшего окружения последних. Это характерно не только для Северного Кавказа.
Викинги известны в первую очередь своими бесчисленными морскими экспедициями, в ходе которых опустошительным набегам подвергались прибрежные районы европейских стран. Не ограничиваясь военными набегами и грабежами, предприимчивые норманны не отказывались и от торговых операций, там, где они представлялись более выгодными, чем операции военные. Война, пиратские наскоки и торговля являлись их тремя постоянными занятиями, тесно переплетаясь между собой (Пушкарев 1991). Так, во время набега викингов на итальянское побережье в 860 г. епископ и граф г. Луны обещали их вождю Хастингу: «Мы дозволяем вам также, по свободному соглашению между нами и вами, покупать (курсив мой — А.Д.), #) что вы захотите!» О месте пребывания викингов — воинов и купцов — можно судить по руническим надписям. Для своих военных и торговых походов викинги использовали преимущественно уже сложившиеся торговые магистрали. Некоторые впечатления о такого рода поездке с участием фризских воинов и купцов передает Римберт в рассказе о путешествии Ансгария в Данию и Швецию. На полпути им встретились «разбойные викинги. Купцы на их корабле защищались мужественно и сперва даже успешно; но при повторном натиске нападавшие их одолели; пришлось вместе с кораблем отдать им все свое добро» (Херрман, 1986).
Викинги Рюрика хорошо известны в истории славян под именем русы. По свидетельству арабского географа Ибн-Рустэ в начале X в. русы находились в Новгороде. Помимо войны, «единственное их занятие — торговля соболями, белкой и другой пушниной, которую они продают любому, кто согласится ее купить». Викинги торговали и с народами Кавказа. Уплатив пошлину, русы получали доступ к местным рынкам, где продавали свои товары, приобретая местные для перепродажи на берегах Каспия. Наиболее отчаянные продолжали свой путь в Константинополь (Викинги, 1996).
По предположению Г.В. Вернадского, викинги были хорошо знакомы с аланами. В начале VIII в. аланы испытывали сильное давление со стороны арабов. В поисках новых союзников, аланы нижнего Дона и Приазовья, обратили свои взоры на варягов, появившихся в районе верхнего Донца и освободивших к тому времени донецких асов. Ученый допускает возможность обращения алан к викингам за помощью где-то около 739 г. Весьма вероятным считал Г.В. Вернадский установление контроля скандинавскими дружинами над районами низовьев Дона и Приазовья. «Отряд шведов, контролировавших местные племена асов и рухс-асов (русь), не был многочисленным, и постепенно шведы. приняли их название и сами стали известны сначала как асы, а затем как русь». [87]
Ученый обратил также внимание на то, что скандинавские саги полны легенд об асах; они представляли собой часть скандинавской мифологии и входили в число богов под властью Одина. В «Саге об Инглингах» земля к востоку от Дона «называлась Асландом или Асхеймом, а главный город в этой земле назывался Асгард (Асград, т.е. Город асов)». Среди скандинавов получили распространение мужские и женские личные имена Ас (ср.: Асмунд, Аскольд и т.д.) и Аса. Несколько норвежских княгинь IX в. и позднее носили имя Аса.
В свое время П.И. Шафарик в своих «Славянских древностях» отмечал, что скандинавские саги «много говорят баснословного о народе Алан или Аланах. От этих Алан происходил Один, знаменитый герой Скандинавских повестей, которого после Готы и Свеоны причислили к лику богов». Анализируя Эдду, П.И. Шафарик пришел к выводу, что «Скандинавы заимствовали многие религиозные обряды у Алан. Собственное (домашнее, родное) название Алан именно Асы еще в глубокой древности принесено было в Скандинавию скитавшимися Норманнами. »
Распространенной фигурой раннего средневековья был (знатный) воин-купец. Альфред в своем историческом сочинении сообщает о бонде, купце, воине Охтхере из Халогаланда, области в Северной Норвегии. Арабы встречались с балтийскими воинами-купцами на южных торговых путях и перевалочных центрах. Ибн-Фадлан в 922 г. имел возможность наблюдать группу купцов при дворе булгарского царя. «Я видел русов, когда они прибыли по своим торговым делам и расположились на реке Атиль. У каждого из них имеется секира, меч и нож, и он никогда не расстается с тем, о чем мы упомянули. Мечи их плоские, с бороздками, франкские».
Наряду с Великим шелковым путем, важную роль в европейской торговле играл «путь из варяг в греки». По его маршруту от Волхова до Днепра располагались торговые города. Они нуждались в вооруженной охране торговых путей. Созданные ими собственные дружины для охраны своих караванов были недостаточны для успешной борьбы со степняками. Поэтому славяне прибегали к помощи скандинавов, нанимая варягов для охраны торговых магистралей.
Археологические находки с различных территорий Северного Кавказа свидетельствуют о значительной роли народов региона в торговле Востока и Запада. Хазары и аланы стремились создать для иноземных купцов все необходимые (возможные в то неспокойное время) условия. Например, в Итиле для мусульманских купцов и ремесленников, чувствовавших себя в безопасности, выстроили не только мечети, но и медресе, где дети могли изучать Коран. Каждая из проживавших здесь общин — иудейская, христианская, мусульманская и языческая — имела собственных судей. Эта сложная этническая структура была свойственна для многих городов того времени (в том числе для Киева, вспомним [88] хотя бы летописное сообщение о том, что Святослав «приведе к Киеву ясы и касоги»); из торговых центров Северного Кавказа отметим Семендер (от которого шел прямой путь на Итиль), аланские города (Магас, Нижний Архыз и др.), подконтрольные хазарам и аланам причерноморские центры (Таматарха, Фанагория, Керчь и др.).
Торговые пошлины (десятина) были важнейшей статьей доходов северокавказских «царей». Контролировать громадные территории иногда с полиэтничным населением даже при эффективной налоговой службе проще, контролируя транзитные пути международной торговли. Этот «секрет» знали и ахемениды, и сасаниды, и Александр Македонский, и славяне, и аланы, и хазары. Аланы и хазары, как неоднократно отмечалось в литературе, являлись важными звеньями ВШП. В караванной торговле на этом пути важную роль играл начальник каравана; он не только субсидировал купцов, но и сам шел с караваном, возглавляя его охрану. Поэтому главы фактически всех территорий, через которые проходили важные торговые магистрали, были заинтересованы в безопасной проводке караванов по контролируемой ими земле. В свою очередь, купцы всячески задабривали местных владык, помимо уплаты пошлин, вероятно, преподносили им «сувениры». Интересно в этой связи отметить, что в памятнике юридической мысли Ирана «Сборнике Ишобохта» (VIII в.) среди основных опасностей, подстерегавших караваны, названы море, огонь, враги и власть.
Пошлины с купцов, очевидно, были очень значительными. Б.А. Рыбаков даже считает, что Хазария являла собой пример «паразитарного государства», ведшего транзитную торговлю и вошедшего в историю только благодаря исполнению функции своего рода таможенной заставы на важнейших торговых путях между Хорезмом и Западной Европой, Персией и Русью, Византией и Волжской Булгарией.
Аналогичная картина, судя по археологическим находкам, наблюдалась и в раннесредневековой Алании. Напомним в этой связи некоторые интересные примеры на эту тему. В Мощевой Балке на р. Большая Лаба в захоронении купца найдены обрывки китайской картины на шелке, образцы великолепных шелковых тканей из Китая, Согда, Ирана и Византии, переплет рукописи; в Алагирском ущелье (Северной Осетии) — серебряный сасанидский кубок; в сел. Лезгор (Северной Осетии) — прибалтийская бронзовая пластина с выемчатой эмалью, бусы из янтаря; в Джераховском ущелье (Ингушетии) — отлитый в VIII в. в Басре бронзовый орел. Найденные на Центральном Кавказе византийские монеты и ювелирные изделия, шелковые ткани и посуда говорят о прочных связях с Константинополем.
Аланские и хазарские купцы, вполне возможно, являлись не только посредниками последних; не случайно вплоть до IX в. арабские источники именуют рахдонитами, т.е. знатоками путей (Семенов, Сергеев, 1998). [89]
Военная мощь алан использовалась соседними владельцами для охраны торговых магистралей. Так, в стырфазском могильнике на территории Грузии найдены искусственно деформированные черепа, явно относившиеся к аланскому этносу. Индивидуумы с деформированными черепами найдены и в погребениях Армазис-Хеви (Мцхета). Аланскими признаны катакомбы, исследованные сотрудниками Жинвальс-кой экспедиции. В могильнике VI—VII вв. Квемо Алеви (Ленингорский район Южной Осетии) обнаружено погребение мужчины, экипированного особым воинским поясом. Таким образом, в четырех районах Восточной Грузии отмечены следы аланского населения VI—VII вв. К этому следует добавить 14 захоронений того же периода из сел. Едыс Южной Осетии. Среди сопровождающего инвентаря выделим 3 серебряных сасанидских монеты Хормизда IV (579—590 гг.) и Хосрова II (590—628 гг.).
Р.Г. Дзаттиаты (1992) обратил внимание на факт обнаружения аланских памятников в определенных местах — торговых центрах Восточной Грузии. Не исключая возможности переселения в эти города аланских купцов и ремесленников, археолог больше склоняется к признанию этих алан-переселенцев воинами, специально нанятыми центральной властью для охраны торговых путей и торгово-экономических центров.
Ларенок П.А. (Ростов-на-Дону). Хазария и нижний Дон
Археологические памятники эпохи хазарского каганата на нижнем Дону уже более 250 лет волнуют умы историков и археологов. Первой «археологической» экспедицией по изучению хазарских древностей на Дону можно считать поездку в 1742—1743 г. инженер-капитана Ивана Сациперова для съемки плана и «окапывания» остатков стен Правобережного Цимлянского городища («Буй-городка»).
Наши нынешние представления основываются на работах донских краеведов Х.И. Попова, И.М. Сулина, Б.В. Лунина . трудах археологов В.И. Сизова, А.А. Миллера, М.И. Артамонова, И.И. Ляпушкина, С.А. Плетневой, B.C. Флерова, Е.И. Савченко. Основной объем источников по салтово-маяцкой археологической культуре был накоплен к середине 60-х гг. Прежде всего это результаты масштабных исследований Волго-Донской археологической экспедиции под руководством М.И. Артамонова в зоне строительства Цимлянского гидроузла. Фундаментальная работа С.А. Плетневой «От кочевий к городам» стала итоговой для этого периода.
В 70—80-е гг. база источников пополняется. B.C. Флеров проводит археологические разведки в северо-восточном Приазовье и раскопки [90] Семикаракорского городища. Советско-болгарская экспедиция возобновляет работы на Правобережном Цимлянском городище. Е.И. Савченко начинает исследования Крымского городища и могильника. В.Я. Кияшко вскрывает значительную часть культурного слоя VIII—X вв. a) на Раздорском многослойном поселении. Накапливается археологический материал из новостроечных экспедиций, исследовавших в основном курганные могильники при мелиоративном строительстве. Главный итог этих работ — открытие серии подкурганных захоронений VII—Х вв.
В 90-е гг. по программе инвентаризации памятников археологии Ростовской области картографировано более тысячи новых средневековых поселений. Эта работа не завершена. Финансирование программы, как и многих других по сохранению культурного наследия, прекращено в ходе российских реформ.
Попытаемся изложить доступные нам сведения о хазарских памятниках Нижнего Дона (в административных границах Ростовской области). Картина эта не бесспорна и не совпадает со сложившимися представлениями.
Археологические памятники VII—Х вв. позволяют выделить на территории области несколько районов. Отличия между районами в уровне их социально — экономического развития.
1. Район городищ — военно-административный центр каганата. По течению реки Дон от Волго-Донской переволоки до Аксайского займища — полоса протяженностью с запада на восток около 200 км и шириной около 15-20 км. В этот район также входят как бы ответвляющиеся территории в нижнем течении притоков Дона — рек Маныч, Сал, Северский Донец. Здесь концентрируются известные нам городища, селища и грунтовые могильники. Памятники группируются гнездами, когда городище и прилегающие к нему селища окружены как бы ореолом из многочисленных сезонных стойбищ.
А. Городище «Золотые горки» расположено на правобережье старинного русла реки Дон — Аксае, между станицами Бессергеневской и Мелиховской к западу от впадения в Аксай реки Керчик. Занимает мыс высокой террасы в приустьевой части балки Камышевской, обращенный стрелкой к СВ. Площадь городища около 100*60 м. Памятник открыт Новочеркасской археологической экспедицией (руководитель Раев Б.А.). Раскопки на памятнике проводились в 1986—1987 гг. без «Открытого листа». Научный отчет не представлен. Сохранившаяся часть коллекции и полевой документации хранятся в Таганрогском музее-заповеднике. Судя по этим свидетельствам, на городище прослежены остатки стен, сложенных из рваных известняковых плитчатых камней, шириной до 2 м. Возможно, это остатки привратной части крепости. У стен расчищены два погребения. Керамический комплекс памятника [91] представлен тарной, столовой и кухонной керамикой салтовского облика. Среди обломков тарной керамики выделяются фрагменты красноглиняных пифосов северо-причерноморского производства.
У городища расположена цепочка селищ по первой террасе правого берега Аксая и поселение в приустьевой части балки Камышевской. К Золотым горкам тяготеют поселения VIII—Х вв., открытые в бассейне реки Керчик, на островной части между Аксаем и Доном. Возможно, западную границу этого узла маркируют памятники у г. Новочеркасска, у ст. Заплавской.
Б. Сухой Донец, х. Крымский и округа. Центральная часть комплекса расположена на высоком правом берегу старичного русла Дона — реки Сухой Донец в нижней части Крымской балки. Одно из первых описаний древностей у х. Крымский принадлежит полковнику Василию Михайловичу Пудавову: «Здесь, при постройках жилищ, находили в земле тесаные камни известковой породы, составлявшие, судя по широте кладки, в одних местах античную мостовую, а в других — стены зданий; много вырывали черепков больших глиняных сосудов, употреблявшихся в древности для хранения вина». В настоящее время считается, что под хутором Крымским находится 1-е городище, где в 1905 г. геолог В.В. Богачев обнаружил остатки керамического водопровода, а в 1963 г. экспедиция Ростовского государственного университета зафиксировала на усадьбе одного из жителей шесть больших пифосов и остатки каменного жилища. Второе городище расположено к СЗ от первого по левому борту Крымской балки. У юго-западной окраины х. Крымский в 1975—1979 г. Е.И. Савченко раскапывал синхронный им могильник, вскрыто 140 погребений. По его данным комплекс городищ дополняют четыре неукрепленных селища. Фортификация крымского комплекса не изучена. Не ясно, использовался ли камень для сооружения стен на первом Крымском городище. Для второго крымского городища Е.И. Савченко предполагал эскарпирование склонов оврагов вокруг площадки мыса.
Округа крымского комплекса, видимо, охватывает селища на излучине Сухого Донца, от устья Северского Донца до станицы Раздорской, и остров, на котором расположена современная станица Кочетовская.
В. Усть-Сальский комплекс. Семикаракорское городище. Это гнездо памятников занимает левобережье р.Дон у впадения в него реки Сал. Поселения и кочевья концентрируются вокруг Семикаракорского городища. Округа городища изучена слабо. Салтовские кочевья и поселения по течению р. Сал разведаны С.А. Плетневой. Выделяется среди них Кузнецовское поселение на левом берегу реки, на мысе первой террасы, на котором, как и на Семикаракорском городище, отмечены следы железоделательного производства. На городище металлургические шлаки были найдены B.C. Флеровым в 1973 г. при раскопках башни. [92] На Кузнецовском поселении шлаки были нами собраны в 1973 г. при осмотре памятника.
Наименее изучена широкая пойма левобережья р. Дон. В 1998—1999 гг. экспедиция Донского археологического общества (руководитель Цыбрий В.В.) вела, исследования кочевья VIII—X вв. «Тополиха» на СВ окраине г. Семикаракорска, в зоне строительства осетрового завода. Погребальные комплексы из этих раскопок можно сопоставить с салтовскими погребениями, открытыми у ст. Багаевской на левом же берегу р. Дон М.И. Артамоновым в Артугановском урочище и С.Н. Братченко при строительстве шоссе «Ростов-на-Дону — Цимлянск».
В 2000 г. работами археологической экспедиции областной инспекции по охране и эксплуатации памятников истории и культуры выявлен аналогичный могильник в Монастырском урочище близ Старочеркасска.
Семикаракорское городище — первые раскопки, видимо, проведены В.И. Сизовым в 1883 г. В 1971—1974 гг. памятник исследовал B.C. Флеров. Приведем общую характеристику городища, сопоставив описания В.М. Пудавова и B.C. Флерова. С юга и запада изгибистые колена Сала, а с севера Дон, образуют значительный кут (заливной луг), ограждавший некогда существовавший тут город; с востока же лежит открытая низменная равнина. Городище расположено на плоской возвышенности (на грядине, как называют казаки подобные места), имеющей крутой спуск к Салу. План его составляет фигуру пятистороннего полигона, образуемого большим валом, три бока, саженей по сто в длину, а четвертый составлен из двух меньших линий. С северной, южной и западной сторон заметны следы ворот. На валу в трех местах видны основания башен из кирпича. На стороне же, обращенной к реке, при самом вале, находится весьма большой курган с признаками кирпичной постройки. В середине этой ограды есть следы замка четырехугольной, почти квадратной, фигуры с башнями; в замке приметны остатки фундамента большого здания, составлявшего или дворец, или храм. Недалеко от замка, в ограде вала колодезь. Вне вала, с северной стороны, еще приделок укрепления четырехугольной фигуры. Против городища, на обоих берегах реки, в воде находятся тесаные, большие камни, показывающие место существования тут моста. Вокруг городища земля перемешана с черепками глиняной посуды и в некоторых местах с золою. Семикаракорское городище — один из самых больших памятников крепостной архитектуры Хазарского каганата. Основу крепости составляет прямоугольник размерами примерно 250*250 м. К северной стене его примыкают два больших овальных выступа, значение которых не совсем ясно. В северо-восточном секторе расположена квадратная цитадель размером 90*90 м. В настоящее время контуры крепости и ее цитадели прослеживаются в виде расплывшихся, не более одного метра высотой «валов», скрывающих остатки кирпичных стен. [93]
Все оборонительные стены (их выявлено четыре) имели одинаковую конструкцию. Массив стен состоит из сырцовых кирпичей, а внешние и внутренние поверхности покрыты панцирем из обожженного кирпича. Общая толщина стен около 2,3 м. Стены возведены без фундамента. Лишь в основании северной крепостной стены лежит один слой обоженного кирпича. Но назвать его фундаментом нельзя.
Внутри цитадели, в шести метрах от южной стены, выявлена вторая, параллельная ей стена. Не исключено, что она прикрывала находившееся здесь ворота, ведущие из крепости в цитадель.
Характеристику городища дополняет М.И. Артамонов: «Загадочной особенностью Семикаракорского городища является кольцевой вал со рвом, находящимся внутри обведенного им пространства, расположенный вблизи основного квадратного укрепления, к северу от него».
Г. Остров Куркин. Этот остров расположен на р. Дон близ станицы Ново-Золотовской, почти напротив места впадения в Дон реки Северский Донец. Северо-восточная часть острова имеет заметное возвышение, описанное донским краеведом Е.П. Савельевым как городище. Исследования этого памятника в последние годы ведет М.И. Крайсветный. Первые результаты раскопок были доложены им на VII Донской археологической конференции в 1998 г. Выдвигается гипотеза о существовании на перекрестке водных торговых путей крупного военно-таможенного центра. В комплексе с островным городищем рассматриваются каменные стены в приустьевой части Северского Донца. Эти стены известны в описании начала 19 века инженера А.Л. Де-Романо.
Д. Прицимлянский комплекс. Литература по этому комплексу огромна. Археологические исследования тесно связаны с локализацией крепости Саркел, описанной Константином Багрянородным и русского города Белая Вежа. Большая часть памятников этого узла затоплена при сооружении Цимлянского водохранилища. Открытие в 90-е гг. городища Саркел-3 во многом меняет наши представления об этом районе.
Таковы в общих чертах основные гнезда памятников этого района по течению р. Дон. Рассмотрим теперь его ответвления по донским притокам.
Е. Северский Донец. Рыгинское городище. Это самый северный пункт района. С.А. Плетнева относит его к группе поселений с земляными укреплениями: «. здесь даже самые жалкие остатки земляных укреплений полностью уничтожены многолетней распашкой. Судить о поселении мы можем только по описанию Ив. Тимощенкова, обследовавшего памятник в начале нашего века. Большое (около 500 м в поперечнике) городище расположено на мысу правого берега Северского Донца и укреплено с напольной стороны земляным валом и рвом. Было ли рядом с ним неукрепленное поселение, остается неясным. Однако, до Ив. Тимощенкова на памятнике работал В.И. Сизов. В протоколах [94] императорского археологического общества читаем: «Последнее исследование было сделано г. Сизовым у станицы Каменской, лежащей на р. Донце. Городище, находившееся близь этой станицы, скорее походило на оставленное кочевье, чем на городище в известном значении этого слова». Наиболее яркое описание этого памятника принадлежит В.М. Пудавову: «По р. Донцу, выше Крымского городища верст 90, находится при балке Рыгиной, место жилья с полевым укреплением. Ограда его состоит из вала неправильной фигуры, образующейся прямыми линиями в виде элипсиса. В ограде множество бугров и ям с золою и черепками глиняной посуды. Не далеко от этого укрепления есть особый длинный дугообразный вал, как видно прикрывавший с юга описанное жилье».
Округа городища не исследована. Рыгинское городище можно считать опорным пунктом по водному пути от Дона к северо-западным центрам Хазарского каганата в среднем течении р. Северский Донец.
Ж. Река Маныч. Великокняжеское городище. Расположено на правобережье реки Маныч, на лимане Чепрак Пролетарского водохранилища, территория г. Пролетарска (бывшая станица Великокняжеская). Хорошо забытый памятник, археологически не обследован. Был обнаружен при строительстве в конце прошлого века железнодорожной линии Царицын — Тихорецкая. Едва ли не последнее упоминание о нем в современной литературе принадлежит М.И. Артамонову, который сообщает о находках 16-ти амфор, кирпичей квадратной формы, круглого глиняного кувшина с двумя ручками, жернова, медной круглой гирьки и других предметов. Часть этих амфор сохранилась в коллекции Новочеркасского музея.
Долина реки Маныч слывет зоной погибших археологических памятников. Действительно, в 30-е годы во время строительства каскада водохранилищ было уничтожено огромное количество археологических объектов. Научные исследования были минимальны.
В начале 80-х гг. Приморским отрядом археологической экспедиции Азовского музея (руководитель Беспалый Е.И.) была проведена археологическая разведка по обоим берегам реки Маныч от Веселовсого водохранилища до устья. Выявлено несколько десятков памятников, среди которых значительна доля кочевий и поселений VIII—X вв. На наш взгляд, Маныч можно рассматривать как одну из основных транспортно-торговых артерий каганата, связывавшую Северный Кавказ с нижним Доном и Приазовьем.
З. Река Сал. Мартыновский комплекс. С юго-востока район замыкало крупное поселение, возможно городище, в настоящее время застроенное поселком Большая Мартыновка. Одно из первых упоминаний о Мартыновском поселении, со ссылкой на записки А.А. Мартынова, приводит В.М. Пудавов. Он размещает его на правом берегу р. Сал, подчеркивая, что оно уничтожено при построении здесь Мартыновыми [95] слободы, которая и называлась в народе городищенской. В 60-е гг., из Большой Мартыновки, В.М. Косяненко в Ростовский областной музей краеведения были доставлены фрагменты крупного серолощеного трехручного кувшина, найденные при строительных работах. Для района городищ многие вопросы не решены. Не ясно соотношение городищ с селищами и кочевьями. Хронология памятников также далека от разрешения.
Среди сезонных стойбищ района загадкой остаются комплексы, выявленные при раскопках курганных могильников. Это группы так называемых хозяйственных ям, впущенных в курганные насыпи. В части ям зафиксированы погребения собак и людей. В некоторых случаях отмечается круговое построение ям на насыпи кургана. Известны они в долине реки Маныч, на правобережье Дона, в бассейне реки Керчик, на левобережье Дона у цимлянского комплекса, в дельте Дона. Попытки осмыслить эти ямы на курганах строятся по двум направлениям: а) ритуальные памятники и б) остатки сезонных стойбищ.
Концентрация городищ по нижнему Дону, на наш взгляд, связана с системой кочевания, которая сложилась с середины VII века, после включения этой территории в состав Хазарского каганата. Сезонные передвижения кочевников складываются как бы на двух уровнях. Первый уровень — это кочевание болгарских племен, которые после завоевания их хазарами теряют часть традиционных территорий для ведения хозяйства. Второй уровень — кочевья завоевателей хазар. Отметим, что перекочевки подразделений господствующего этноса в степных империях — это не только форма ведения хозяйства, но и форма управления подчиненными территориями. Археологически, с хазарами большинством исследователей отождествляются курганы с «квадратными ровиками». По этим погребальным памятникам хазарские кочевья занимают территории, на которых с середины VIII века формируются как район городищ, так и ряд районов в Подонье с большой степенью оседлости населения. Наибольшая концентрация хазарских курганов отмечена у прицимлянского гнезда.
Сложение района городищ можно отнести к середине VIII века. Строительство городищ на нижнем Дону, на наш взгляд, связано с переносом административных центров Хазарии из Дагестана в ходе войн с арабами. Так, в Поволжье появляется новая столица — Итиль. Дон становится вторым политическим центром, летней ставкой кагана.
Формирование «района городищ» было не одноразовым актом. Постройка кирпичной крепости Саркел в 30-е гг. IX века, видимо, было завершающим этапом. Крепости на нижнем Дону заменили административные центры из кочевых ставок, сложившиеся в VII веке. Наличие крепостей в центральных областях каганата, далеко от границ ставило перед исследователями вопрос — «против кого они были построены?». Нам представляется, что в укреплениях хазарского административного [96] центра на Дону большую роль сыграла инерция традиции. На донской земле воспроизводились сооружения, ранее существовавшие на Северном Кавказе. Крепости разнотипны. Каждому городищу нижнего Дона по планировке, строительному материалу и т.д. подбирается аналог на Северном Кавказе.
Нижний Дон как военно-административный центр каганата был полиэтничным. С Северного Кавказа перемещается часть ремесленного населения, что определило «взрыв» керамического производства и быстрое насыщение степи глиняной посудой, которая с середины VIII века маркирует все типы поселений и сезонных кочевий. Хорошо известны сведения о тюркском (гузском) гарнизоне Саркела. На Дон переселяются и жители с северного пограничья каганата — славяне. С конца IX века происходит замещение на многих традиционных кочевьях «аборигенов» — печенегами. Археологически это фиксируется в появлении у стойбищ подкурганных захоронений с новым обрядом. У Саркела складывается курганный могильник.
2. Кочевые районы и зоны оседлости. Район городищ окружают территории кочевий, кратковременных стойбищ. На подавляющем большинстве памятников культурный слой не сохранился. С юга — это степные пространства за левобережьем р. Сал. Материалы, собранные краеведом из г. Зимовники В.Г. Лушиным со стойбищ в долине реки Куберле, по составу теста лепной и столовой керамики позволяют предположить, что кочевание в Сальских степях проходило в меридиональном направлении. Конечными точками маршрутов перекочевок были с юга — предгорья Северного Кавказа, с севера левый берег среднего течения реки Сал.
С севера от района городищ зона кочевий охватывает платообразное водораздельное возвышение между рекой Дон и притоком Северского Донца — рекой Белая Калитва. С востока эту зону ограничивает долина р. Чир, а с запада — Северский Донец.
По реке Белой Калитве и ее притокам, а так же по нижнему течению реки Чир выделяются зоны, где сосредоточены селища с хорощо выраженным культурным слоем.
Таким образом, в большой излучине Дона наметились районы по Белой Калитве и Чиру, где проходило оседание кочевников.
Как зона преобладания кочевого хозяйства, по разведочным сборам, выглядит междуречье Белой Калитвы и Деркула. Это — своеобразная буферная полоса между зонами оседания кочевников по Белой Калитве и в Среднедонечье.
3. Северо-восточное Приазовье. Кочевники и «маятниковая» торговля. Побережье Таганрогского залива и дельта р. Дон хорошо известны по археологическим разведкам. Первые результаты сборов были обобщены М.А. Миллером и подтверждены сборами Северо-Кавказской экспедицией ГАИМК А.А. Миллера. В 50-е — 60-е гг. на северном [97] побережье Таганрогского залива Н.Д. Праслов открывает ряд новых памятников. На части из них С.А. Плетнева провела небольшие раскопочные работы.
В то же время разведочные работы И.С. Каменецкого по р. Кагальник и Л.М. Казаковой по р. Мокрая Чумбурка, проведенные в начале 60-х гг., оказались забытыми и обнаруженные ими средневековые памятники не учитывались в сводках салтово-маяцких древностей.
Основные сведения о памятниках VIII—Х вв. в северо-восточном Приазовье собраны B.C. Флеровым в разведках 70-х г.г., и нами, в начале 90-х г., при проведении инвентаризации памятников археологии. В 1995 г. В.А. Ларенок было исследовано более 1000 квадратных метров территории стойбища Ломакин 4 на правобережье Миусского лимана. Значительные по площади раскопки В.К. Гугуева на Нижне-Гниловском некрополе в 1988—1991 г. раскрыли и большую часть поселения VIII—Х вв.
В целом район северо-восточного Приазовья можно оценивать как классический пример развития кочевого хозяйства в рамках «степной империи». Вхождение территории в Хазарский каганат привело к упорядочению маршрутов сезонных перекочевок, выделению зимников и летников. Хозяйственные циклы приазовских кочевников оказываются прочно связанными с меновой торговлей с Причерноморьем, с Крымом. Побережье Таганрогского залива выглядит как сплошная «полоса обитания», фиксируемая археологами преимущественно по обломкам амфор. Рыба, икра и продукты кочевого хозяйства в течении навигации на море обменивались кочевниками на крымские вина, определяя «маятниковый» характер торговли. Парадокс развития этого района состоит в том, что в придельтовом районе Дона не возникает крупного торгового центра, как это было в античности и позже в золотоордынское время. Возможно, объяснение этому кроется в том, что Нижний Дон был глубинным районном каганата. Хазарские военно-административные центры на Дону появляются довольно поздно и возникают не столько на пересечениях крупных торговых артерий, а на местах сезонных кочевий.
Белик А.А., Брехач М.Г. (Харьков). Относительная хронология Красногорского могильника салтовской культуры
Из всего массива предметов погребального инвентаря, обнаруженных на могильниках салтовской культуры монеты, керамика и поясные наборы являются достаточно надежными хронологическими маркерами. За годы исследования (1984—1994) Красногорского [98] могильника (далее м-ка) Балаклеевского р-на Харьковской обл. Средневековой экспедицией ХГУ под руководством проф. В.К. Михеева было вскрыто 310 погр. Монет, за исключением фальшивого арабского дирхема (Аббасиды ал-Мансур Мадинат ас-Салама 150 г. хиджры или 767 г. н.э.) из 300 погр., на м-ке обнаружено не было. Ввиду этого авторами была предпринята попытка хронологизации материала на основе анализа керамики и поясных наборов.
Керамический комплекс м-ка представлен 189 сосудами, сортируя которые по критериям происхождения и техники изготовления, мы выделяем две группы: местного производства (159 сосудов) и привозной крымской керамики. Что касается последней, то ее разбору была посвящена специальная статья [Аксёнов B.C., Михеев В.К., 1998]. Их выводы по относительной хронологии м-ка полностью соответствуют нашим. В группе керамики местного производства выделено 2 подгруппы: гончарной (143) и лепной посуды (16). Гончарная представлена кувшинами (47), кружками (40), горшками (47) и кубышками (9). В каждой из групп выделено несколько внутривидовых вариаций, и от 4 до 12 самостоятельных типов. Выделенные типы лепных сосудов по своим пропорциям соответствуют определенным типам гончарных, что позволяет нам говорить о преемственности форм и проследить распределение посуды на м-ке непосредственно по типам.
Условно м-к можно разделить на три части: западное (З) крыло, центральная часть и восточное (В) крыло. Наряду с основными типами сосудов, относительно равномерно распределенными по всей территории м-ка, прослеживается очевидная специфика в распространении определенных типов на территории З и В крыла. Так, в З и Ю-З частях м-ка сосредоточено 11 из 16 горшков, аналогии которым имеются в пеньковской культуре и датируются 2-й пол. VIII — нач. IX вв. Все три кувшина с сильно приплюснутым туловом, широким дном, высоким горлом и прямым продолговатым сливным носиком с отгибом наружу также находились в 3 части м-ка. Три из четырех кувшинов с аналогичным сливом и менее приплюснутым туловом, плавно переходящим в невысокое горло, обнаружены в Ю части; четвертый — между З и центральной частями. Кружки со слегка приплюснутым туловом, плавно переходящим в невысокое горло с немного отогнутым венчиком, представлены четырьмя экземплярами на З и стыке З и центральной частей м-ка. Вместе с тем, кувшины без слива аналогичной формы распределены совершенно иным образом: один — в З части, ещё один — в центральной, и четыре — в В части. Для В крыла и центра характерна наивысшая концентрация (8 из 10) кувшинов и кружек с шаровидным или слегка приплюснутым туловом и средней высоты раструбовидным горлом. На В центральной части и Ю-В м-ка наблюдается наиболее яркое разнообразие сосудов. Так, именно здесь были обнаружены оба кувшина с рифленым корпусом, две бочковидные кружки с рифлением по корпусу [99] и зооморфными ручками. Единичными экземплярами представлены: двуручный столовый кувшин с поддоном, кружка-братина и стакановидный сосуд. В центральной и С-В частях было обнаружено семь кубышек. Еще одна кубышка, с высоким горлом, была найдена в Ю-3 части неподалеку от единственной на м-ке миски — обе находки датируются концом VIII — нач. IX вв.
Из 310-и вскрытых на м-ке погребений 12 содержали поясные наборы и их детали (10 игумаций и 2 кремации). Все изделия отлиты из бронзы. По размерам и стилистике оформления данные комплексы делятся на 2 группы: 1. Предсалтовские наборы; 2. Салтовские наборы. Первая группа представлена единственным наконечником из безурновой кремации № 167 — судя по технике орнаментации, он является одной из последних реплик горизонта Столбище-Старокорсунская. Из анализируемых салтовских наборов автоматически «выбывают» малоинформативные в контексте стилистики орнаментации «рамчатые» неорнаментированные пряжки из погр. №№ 219, 271 и 278, а также листовидная бляшка из погр. № 70. (Однако стоит отметить, что «петельчатое» крепление язычка к пряжке из погр. № 271 свидетельствует, видимо, о её сравнительно ранней датировке). Из оставшихся 7-и наборов все относятся к подгруппе «классических» салтовских, специфика оформления которых позволяет выделить 3 стилистические линии: 1) Линия «крупного бутона» (погр. №№ 150, 209); 2) Линия «трёх-пяти бутонов» (погр. №№ 265, 293); 3) Линия «геометрического цветка» (погр. №№ 93, 145). Набор из погр. № 77 отражает переход от линии 2 к линии 3. Планиграфический анализ демонстрирует чёткую взаимозависимость между стилистикой наборов и расположением их на территории м-ка. Так, наборы из погр. №№ 167, 209, 271 с признаками, характерными, как правило, для сравнительно ранних гарнитуров (3-я четв. VIII — нач. IX вв.), сконцентрированы в Ю-З части м-ка. Восточнее их, в порядке очерёдности, находились: набор линии 1 в «чистом» виде из погр. № 265; набор линии 1, — с переходной к поздним бляшкой-«рамкой», — из погр. № 150; набор линии 2, — с переходной к поздним бляшкой-«рамкой», — из погр. № 293. К Ю-В от последнего был обнаружен «классический» «геометрический» набор из погр. № 145. Ещё дальше к В, практически на окраине м-ка, располагались погр. №№ 93 и 77, сочетающие признаки линий 2 и 3 — с заметным преобладанием последней. Учитывая, что смена стилей не могла происходить в одночасье; что пояса набирались в течение жизни воина — и, следовательно, на них могли крепиться и крепились разновременные накладки разных стилей; наконец, что пряжки, очевидно, крепились к поясу в первую очередь — полученная картина отражает реально происходившую на данной территории эволюцию наборных поясов.
Анализ качественно-количественного состава керамики, а также стилистики оформления поясных наборов, позволяют сделать однозначный [100] вывод о том, что м-к формировался по направлению с З на В; а внекультурные аналогии и хронология собственно салтовских изделий позволяет с большой степенью уверенности датировать памятник последней четв. VII — 1-й пол. IX вв.
Плужник Д.А. (Нижний Архыз). О некоторых находках в окрестностях Н-Архызского и Кяфарского городищ (к вопросу о дохристианских верованиях алан)
Ареал находок, свидетельствующих о различных верованиях алан ограничивается нами Нижне-Архызским и Кяфарским средневековыми поселениями. Археологические экспедиции, проводимые на этой территории в последние полтора десятилетия, собрали материал, количественный и структурный анализ которого может помочь приблизиться к решению проблемы дохристианских верований алан.
Предметы, происходящие из обследованных скальных погребений указанной территории, около 300, объединены в шесть комплексов. Из них нами выделено XII групп, и большинство их них напрямую связано с языческими верованиями аланского населения в VI—IX вв.
IV, V, и X группы находок (оружие и его элементы) составляют примерно 17 % от общего количества. Ограниченное число предметов этой категории объясняется не только плохой сохранностью и ограбленностью погребений. Возможно, это явление объясняется символизацией погребального инвентаря. Элемент символизации свидетельствует о магической нагрузке данной категории находок.
Наличие подобных находок объясняется, по-видимому, бытованием общеаланского культа воина-всадника и культа боевого меча. Упоминание об этом божестве встречается в осетинском эпосе «Нарты». К названной категории можно отнести и такие артефакты, как детали колчанов и лука, элементы мужского костюма и конской упряжи. Вместе с тем, эти предметы встречены в упомянутых скальных погребениях нечасто, что можно объяснить ограбленностью захоронений и плохой сохранностью железных вещей.
Другой популярный культ, причисляемый к аланским семейно-родовым культам, — почитание богини домашнего очага, материального символа семейной общности. На рассматриваемой территории из вестно пока одно изображение, связанное с культом. Это изображение надочажной цепи на Западной стене Кяфарской аланской гробницы, датируемой XI—XII вв
Другой аспект данной проблемы — возможное бытование у алан еще более древнего культа тотемов обожествляемых животных. В качестве [101] возможных культовых животных, почитаемых у алан и других ираноязычных народов, принято считать медведя, оленя, волка, коня, птиц. Среди находок в скальных могильниках Нижне-Архызского городища выделяются группы VI и XII, которые имеют определенную связь с почитанием диких и домашних животных.
Присутствие амулетов «раковина каури» среди погребального инвентаря подтверждает гипотезу о бытовании культа змеи у алан, а также осетин. Кроме этого, подобные амулеты использовались в профилактической и лечебной магии.
Почитание другого животного — оленя подтверждается различными находками, в частности, большим количеством изображений этого животного на культовых камнях Кяфарского городища. 31 % всех изображений, найденных на этом городище, связано с оленем. Эти животные изображены единично, группами, с всадниками, а также с символом креста между рогов. Некоторые исследователи (Аржанцева И.А. и Албегова З.Х.) пришли к выводу, что эти рисунки — одно из древнейших изображений св. Евстафия. Его связывают с осетинским богом охоты и диких животных Авсати).
Демаков А. А. (Нижний Архыз). Архызский лик — факты и мифология
В мае 1999 года научными сотрудниками Нижне-Архызского музея-заповедника, в ходе обследования горного хребта Мицешта напротив Нижне-Архызского городища, был найден нарисованный наскале лик Христа. Икона, размерами 140 на 80 см., написана красками на скале, обращенной почти строго на восток.
При дальнейшем археологическом обследовании близлежащей местности рядом с ликом обнаружены 2 ограбленных скальных погребения, на поверхности которых подобран фрагмент холста от одежды. Кроме того, в подошве скальной террасы, непосредственно под иконой, найдена гробница, сложенная из массивных камней и ориентированная по линии З-В. Археологически погребение не обследовалось, так как рядом были следы грабительских отвалов.
В июле 2000 года рядом с ликом (в 180 м. вниз по склону хребта) научными сотрудниками музея найден и обследован археологический комплекс, включавший в себя 5 каменных гробниц с элементами христианского обряда погребения. Очевидно, именно этот комплекс (в состав которого входила и каменная статуя воина с крестом на головном уборе, ныне утерянная) был зарисован Д.М. Струковым в 1886 году и нанесен им на план Нижне-Архызского городища под № 1. [102]
После установки ограждения, исключавшего непосредственный контакт с иконой, и публикации лика, в средствах массовой информации появилась целая серия репортажей и статей об этом уникальном явлении. К сожалению, буквально сразу же, вместо объективной информации вокруг найденного лика стала формироваться «мифология СМИ». Так, уже в первом репортаже ОРТ (октябрь 2000 г.) говорилось о какой-то «обрушившейся скале» (?), в результате чего якобы и стало возможным появление иконы. В этом же ряду (под характерным заголовком «Сенсация») стоит и утверждение газеты «Совершенно секретно» (декабрь 2000 г.) о многочисленных монашеских кельях вокруг лика.
На данном этапе изучения иконы говорить о точном времени ее создания невозможно, так как не проведены комплексные физико-химические исследования и полный иконографический анализ. Можно лишь отметить, что лик Христа, написанный в византийско-православной традиции, относится к иконографическому типу «Нерукотворный Образ» и связать время его появления в горах Северного Кавказа с «алано-византийским» периодом жизни города (IX—XIV вв.).
Варченко С.Ф., Таволжанская Н.С. (Зеленчукская). Раскопки двух курганов в Зеленчукском районе Карачаево-Черкесской республики
Севернее села Нижняя Ермоловка Зеленчукского района Карачаево-Черкесской республики расположена группа из 27 небольших курганов. В октябре-ноябре 2000 года были раскопаны два кургана, расположенных возле автодороги ст. Зеленчукская-Архыз, на левом берегу р. Большой Зеленчук. Форма насыпи в вертикальном сечении сегментовидная, в плане — округлая. Насыпи состояли из речного булыжника и чернозема. Под насыпями оказались гробницы из массивных каменных плит. Ориентация СВ-ЮЗ. Найдены разрозненные фрагменты керамики. Костяк в обоих случаях не обнаружен. В первой гробнице плиты перекрытия были разбиты, на одном фрагменте покровной плиты были обнаружены шесть чашечных углублений, расположенных в виде креста. У второй гробницы перекрытия не тронуты. Сама гробница разделена поперечной вертикальной плитой. Можно предположить, что данное погребение представляет собой кенотаф. [103]
Найденко А.В. (Ставрополь). Некоторые вопросы истории населения Ставропольской возвышенности VII—X вв.
Известно, что долгое господство ираноязычных сармато-алан в степях Юго-Восточной Европы, в том числе степях Северного Кавказа, было прервано в начале раннего средневековья выходом на историческую арену тюркских племен, которые вступили в глубокие контакты с местным ираноязычным населением. Если речь идет о центральной части Северного Кавказа, то последствия взаимодействия: этно-политические, а также в экономике и культуре становятся ощутимы с VII в., еще более в VIII—X вв. Целью настоящего сообщения является еще раз обратить внимание на характер этнокультурных процессов на Ставропольской возвышенности, географически являющейся центром Предкавказья, то есть тем регионом, где миграционные волны и культурное взаимодействие средневековых этносов было особенно выраженным.
Археологический материал помогает реальнее представить процессы, имевшие здесь место еще до времени Хазарского каганата, равно как и в период интеграции обитавших здесь племен в составе этого государства. Открытые здесь памятники в последнее время принято относить археологами к салтово-маяцкой культуре, хотя не изжито и соотнесение их с аланской. Они представляют более или менее долговременные поселения, связанные с различными стадиями кочевого или полукочевого хозяйства. По обоснованному мнению А.В.Гадло, 1979 г., Приазовская низменность и Ставропольская возвышенность в этот период представляли единый в экономическом отношении район, связанный цикличностью скотоводческого хозяйства. Наличие земледелия в эти столетия на Ставропольской возвышенности требует обоснования. На территории крупных памятников Ставропольской возвышенности (типа Татарского городища) имеются следы ремесел, бронзолитейного, кузнечного, гончарного. Легко идентифицировать керамику: лепные сосуды, горшки со сплошным или зональным горизонтальным рифлением, красноглиняные кувшины, сероглиняные пифосы, фрагменты амфорной импортной тары — так называемых, амфор салтовского типа с округлым дном и др. По данным Н.А. Охонько, 1988, всего изучено на Ставропольской возвышенности 33 поселения этого периода. Как показывают результаты разведочных работ А.В. Гадло в 1972 г., Найденко А.В., Гадло А.В. в 1973 г., Гадло А.В. в 1979 г., большинство поселений здесь возникло в к. VII в. и просуществовало до 2 пол. X в. Амфорный материал показывает, что и приазовский район и степная часть Центрального Предкавказья были ориентированы в своих связях на [104] запад. Население, обитавшее к востоку от Кумы, этих связей пока не имело.
Но именно здесь по правому берегу р. Кумы, вплоть до ее поворота на восток в сухие Прикаспийские степи, обнаружены северные памятники доподлинно аланской культуры (географически — это восточная оконечность Ставропольской возвышенности).
В основном же Ставропольскую возвышенность населяли оногуро-булгарские этнические группы, вошедшие в 70-е годы в состав Хазарского каганата. Об их появлении здесь приходится судить по несколько туманным сведениям средневековых византийских авторов, а также Армянской географии Анания Ширакаци VIII в. В последней повествуется об истории Великой (Азовской) Булгарии, ее последующем распаде после кончины хана Кубрата и расселении гунно-болгарских родоплеменных групп во главе с сыновьями хана. В свое время были содержательно истолкованы И.С.Чечуровым, 1980 г., сведения по интересующей нас проблеме в «Хронографии» Феофана Исповедника и «Бревиария» патриарха Никифора, писавших в VIII — нач. IX вв. Здесь главным историко-географическим фактором проблемы является локализация Гиппийских гор, занимавшая многих ученых, прежде всего, М.И. Артамонова, 1960, А.В. Гадло, 1979. А.В. Гадло удалось убедительно показать, что Ананий Ширакаци считал Гиппийские горы водоразделом, с которого в западном направлении к Меотиде стекают реки, не связанные с Кавказскими горами и протекающие севернее Кубани. В тоже время автор Армянской Географии систему Маныча понимал как «рукав», отходящий от двух истоков Волги к Дону, ограничивающий Гиппййские горы с севера.
Таким образом, Гиппийскими горами могла быть только Ставропольская возвышенность. Нам представляется, что именно Ставропольская возвышенность вместе с Азово-Прикубанской равниной была той частью северо-кавказской степи, над которой ханы из рода Дуло захватили власть не позднее 620-го года. (Они отложились от западно-тюркского каганата и политически связали свой народ с Византийской империей). Об этих событиях пишут оба высокопоставленных византийских писателя: и Феофан и Никифор.
Недолгая история древнейшего болгарского образования, как известно, заканчивается расселением пяти племенных групп, сильнейшая из которых под предводительством Аспаруха добралась до Дуная и вторглась во Фракию. Для нашей темы важно, что это произошло согласно Армянской географии, из области носившей название Гиппийские или Булгарские горы (Ставропольская возвышенность).
Однако, А.В. Гадло, проведя безупречное текстологическое исследование так называемого «Именника болгарских ханов», представлявшего собственную этногенетическую оногуро-булгарскую легенду, пришел к выводу, что род Дуло по происхождению связан с одним из [105] подразделений алан, соседних оногуро-болгарам. О том же говорит и имя первого хана Дунайской Болгарии — Аспаруха, имеющее несомненные древние ирано-язычные корни.
Три последующих столетия область Ставропольской возвышенности была во владении Хазарии. Отсюда происходит ее наименование в восточных источниках как Хазарских гор. Оногуро-булгарское население Предкавказья было во власти каганата, их группировки в военных целях перемещались по воле хазарских правителей, в частности, на исконно аланские земли — в районе современных Кавминвод. Эти события опять-таки исторически связаны со Ставропольской возвышенностью. О сути их подробно раскрыто в исследованиях В.А.Кузнецова. Особенно рельефно отношения алан с хазарами и предкавказскими болгарами прослежены в его «Очерках истории алан», 1992 г. Он показал шаткость и нестабильность всей северной границы Алании с территорией Хазарского каганата, его периферии, населенной тюрко-язычными болгарами. Так было и в эпоху арабо-хазарских войн (в недолгий период подчинения Алании Хазарией, оформленного в 721/22 гг.) и в последующее время.
Привлекательные географические и климатические особенности Ставропольской возвышенности вряд ли могли не заинтересовать арабов, коль скоро военные действия в моменты некоторых походов арабских полководцев на Северный Кавказ велись в непосредственной близости от нее. Таков был поход Ал-Джаррах в 723/24 гг., согласно Ибн-ал-Асира, затронувший не только горную, но и степную часть Алании. Эти чрезвычайно интересные эпизоды истории еще ждут своего раскрытия в пластах археологических памятников и Ставрополья. Нельзя исключать, что с восточной частью степного Ставрополья, если не самой возвышенностью, исторически связан оставшийся загадочным для ученых Б-л-нг-р (Баланджар). Топоним или ононим, а то и этноним понимается достаточно различно. Он звучит многократно при описании событий эпохи сасанидского шаха Хосрова Ануширвана и времени арабо-хазарских войн. Он может пониматься как название страны, города, укрепленного пограничья, а также народа.
Хазарские горы (Ставропольская возвышенность) по персидскому анонимному сочинению X века «Худуд-ал-ален» (Пределы мира) уже прочно связываются с печенегами. Здесь их кочевья, здесь «они пасут свой скот». Печенеги Предкавказья выделяются источником в особую группу — хазарских печенегов.
В завершение следует сказать: достижения в изучении истории Ставропольской возвышенности данных столетий имеют в основе тот большой вклад, который был сделан половину столетия тому назад Т.М. Минаевой. [106]
Нарожный Е.И., Соков П.В. (Армавир). Еще раз к вопросу о датировке могильника № 1 у x. Горькая Балка
Раннесредневековый могильник, открытый Н.И. Навротским и впоследствии частично привлекавший к себе внимание А.В. Гадло, А.В. Найденко и Х.Х. Биджиева, впоследствии подвергся широкомасштабным археологическим исследованиям, осуществлявшимся силами АГПИ. Сегодня на этом памятнике изучено более сотни погребальных комплексов, подавляющее количество которых представляют собою каменные ящики, хотя в ряде случаев они соседствуют и с несколькими грунтовыми захоронениями. Безинвентарность основной массы захоронений и находка камня-надгробия с прочерченным крестом дают все основания для его трактовки как раннехристианского. Суммарная датировка объекта (Голованова С. А., 1996) ранее определялась в пределах VIII—X вв., что, вероятно, требует уточнений.
Совсем недавно подобные уточнения были предприняты М.Н. Ложкиным и С.Н. Малаховым: опираясь на целый ряд аналогий деревянным «рамам» в погребениях Горькой Балки, а также и находки на Средней Кубани каменных крестов, М.Н. Ложкин и С.Н. Малахов предлагают датировать все кресты, а также и могильник № 1 временем, не ранее «первой половины X века» (Артамонов М.И., 1958), что в литературе уже обсуждалось (Красильников К.И., Тельнова Л.И., 2000). Вместе с тем, у Горькой Балки, наряду с остатками деревянных конструкций в виде «рам», есть и иные разновидности этих дополнительных конструктивных деталей. В первую очередь, это деревянные плахи, укладывавшиеся поверх и поперек каменного ящика, выполняя, очевидно, (наряду с каменными плитами) функцию перекрытий. Внутри каменных ящиков и нескольких грунтовок прослежены и достаточно надежно реконструируемые подтрапецевидные гробовища, а также «ящики» решетчатой формы. Помимо приведенных М.Н. Ложкиным и С.Н. Малаховым аналогий им с территории СМК, укажем на то, что есть они и в Крыму, где датируются с VII в. (Крупнов Е.И., 1970; Бараниченко Н.Н., 1987). По всей вероятности, Горькая Балка и Крым — «крайние» пределы самых ранних зон распространения подобных конструкций, между которыми находятся и иные памятники, но датируемые более поздним временем и трактуемых в ином этнокультурном отношении. Между тем, на Горькой Балке появилась возможность для уточнения датировки могильника: находки небольшой серии серег позволяют их рассматривать в пределах IX в. (Дахкильгов И.А., 1978). А находка серебряного арабского дирхема (Пелих А.Л., Берже А., 1889) указывает на возможность существования на раскопанной части [107] погребальных комплексов конца VIII в. Учитывая эти обстоятельства, заметим: при явном наличии следов крымского влияния на процесс христианизации Северного Кавказа, осуществлявшегося наряду и параллельно с византийским, Горькая Балка может являться еще одним аргументом в пользу наблюдений тех авторов, которые считали возможным выявлять в регионе явные признаки христианизации «до X века» (Кузнецов В.А., 1978), в т.ч. и на отрезке времени с рубежа VIII—IX в. (Оболенский Д., 1998). Тем не менее, новые археологические работы в округе Горькой Балки, вероятно, позволят внести новые уточнения в интересующую нас проблему.
Красильников К.И., Красильникова Л.И. (Луганск). Изделия кухонного и специального назначения из степного Подонцовья VIII — нач. X вв.
Среди многих категорий вещей, салтово-маяцких комплексов изделия из глины в виде керамики занимают особое место. Предметом нашего исследования являются кухонная посуда лепной и круговой технологии (около 200 изд.), лепные предметы и приспособления (около 70 изд.). Общая статистика различной керамики из Подонцовья выглядит в процентном соотношении примерно так: