Майкл Макфол: «Я понимал, куда еду»
Я вырос в штате Монтана — на Диком-Диком Западе. Я не бывал за границей и даже не выбирался восточнее Миссисипи. В то время в разгаре была холодная война, очень напряженное время между нашими странами. Мне показалось, что напряжение можно ослабить, если узнать друг друга получше. Я начал учить русский, когда мне было семнадцать лет, а через два года впервые поехал за границу, в СССР.
— Да. Сейчас, много лет спустя, в качестве посла я делаю примерно то же самое, что и тот семнадцатилетний парень из Монтаны, — пытаюсь наладить открытый диалог.
— А не было ли ваше решение продиктовано тем, что специализация на СССР обещала блестящую политическую карьеру?
— Не вся моя профессиональная жизнь связана с Россией. Например, тема моей диссертации, которую я защитил в Оксфорде, — не Советский Союз.
— Совершенно верно. Не уверен, что это было мудрое карьерное решение. Когда я попытался найти работу в качестве африканиста в 1990 году, я как раз жил в Москве и проходил стажировку в МГУ. Так вот, я разослал письма в двадцать два университета США и не получил ни одного отклика. Ноль из двадцати двух. Единственный университет, проявивший ко мне интерес, и я страшно благодарен им за это, это Калифорнийский университет в Санта-Круз. Но когда они узнали, что я в Москве, то сказали: «О нет, билеты такие дорогие, мы не можем оплатить вам дорогу на собеседование». Это было непростое время для меня. А в 1991 году я снова заинтересовался политикой и Советским Союзом и продолжил карьеру уже в качестве советолога. Могу поблагодарить вашу страну за то, что в ней так вовремя начались политические изменения и это вернуло меня к работе.
— Вам девятнадцать лет, вы выходите из самолета в ленинградском аэропорту. Какая первая мысль вам пришла в голову, что вы почувствовали?
— Первой эмоцией был страх. Я шел через таможню и безумно нервничал. Вдруг я неправильно заполнил бумаги и начнутся неприятности.
— А сейчас вы уже не так волнуетесь, когда через таможню проходите?
— До сих пор немного нервничаю, да. Но могу сказать, что сотрудники паспортного контроля стали намного дружелюбнее с тех пор. Второе впечатление было уже совсем другим: лето, белые ночи, Невский проспект, молодежь гуляет. С нами в первую же ночь познакомились местные ребята. Они были очень открытыми и приветливыми, неплохо говорили по-английски, и я подумал: вау, они такие же, как мы. Потом выяснилось, что парни были фарцовщиками и собирались купить у меня записи Led Zeppelin.
Их открытость и дружелюбие имели коммерческую природу.
— Да, но все равно было понятно, что молодежь во всем мире волнуют одни и те же вещи: музыка, романтические отношения, путешествия.
— В 2011 году вас тоже встретила молодежь, но они были чуть менее дружелюбными, чем советские фарцовщики. Я говорю о прокремлевских молодежных движениях, которые очень бурно реагировали на ваше назначение.
— Я им начал раздавать печенье у резиденции.
— Очень вкусное! У нас замечательный шеф-повар в Спасо-Хаусе. Через какое-то время нашисты перестали приходить.
— На ваш взгляд, СССР, ельцинская Россия и Россия сегодня — это одна страна или все же разные?
— Это не такой простой вопрос. Например, удивительно, что ваша страна оказалась способной пережить распад гигантской империи относительно мирно. Две чеченские войны, конечно, были ужасными, и я бы не хотел выглядеть пренебрежительным по отношению к той трагедии, но в сравнении с другими крупными странами у вас все происходило менее болезненно. Вы не воевали с Казахстаном, русские не убивали украинцев, удалось избежать губительной розни. Другой момент, который не перестает поражать меня как человека, который приехал сюда тридцать лет назад, – вы сегодня живете лучше и богаче, чем когда-либо в истории. Вы прошли путь от катастрофической экономической депрессии в 1991–1992 годах до фантастического роста.
— Вы сейчас говорите как путинские министры. Теми же словами.
— Я, кстати, не считаю, что в этом особая заслуга правительства. На мой взгляд, это в большей степени достижение народа, в меньшей степени — руководства страны.
— Мы очень часто слышим такое: вы живете в десятки раз лучше родителей, а все равно недовольны. Может, нам и правда не на что жаловаться и надо быть благодарными, что не умираем от голода, как наши прабабушки?
— Конечно, поводы для недовольства есть. Например, почему я должен стоять в очереди в Shake Shack! Раньше за бананами стоял в очереди, сейчас в Shake Shack, хватит это терпеть! Это шутка, конечно. Если серьезно, то это объективный исторический процесс: образованное население по мере получения прав собственности и достижения определенного достатка начинает предъявлять требования к правительству. В Англии окрепшая буржуазия заставила короля прислушиваться к ней, в США это называется no taxation without representation — вы не можете брать мои деньги и при этом не считаться со мной. Так что протесты образованного городского населения — это не уникальное российское явление, это историческая закономерность.
На Арсении: рубашка Dolce & Gabbana, костюм Dior Homme; на Кате: юбка и жакет Christian Dior Vintage
— Вам не кажется, что этот голос пока слишком слаб? Вы же общаетесь с населением напрямую через твиттер и ЖЖ, читаете отклики и комментарии. Там чаще люди отвечают словами из телевизора или из газеты «Известия».
— В такой большой стране, как Россия, вообще трудно делать обобщения. Разброс мнений велик, но я уверен, что через двадцать лет баланс будет другой. Есть заметная динамика, и я бы очень удивился, если бы через двадцать лет мнение по отношению к правительству не изменилось. Как говорил Горбачев, поезд пошел.
— В какую сторону он пошел? Не катимся ли мы назад? И не приедем ли через двадцать лет туда же, откуда уже много раз отправлялись с надеждами?
— Да, мы заметили, что некоторые законодательные акты сужают пространство для развития общества, ущемляют права меньшинств, негативно сказываются на свободе прессы. Мы считаем, что это плохие тренды. Удивляет реакция общества на эти законы.
— Большинство поддерживает. Теперь это называется «укрепление традиционных ценностей».
— Ну да, большинство поддерживает, но некоторые смелые люди выступают против. Пятьдесят лет назад на юге моей страны большинство поддерживало расовую сегрегацию и не видело ничего плохого в угнетении афроамериканцев. Но было смелое меньшинство во главе с Мартином Лютером Кингом, чьи политические таланты и харизма перевернули ситуацию в довольно короткий срок. Если наблюдать за статус-кво и рассуждать «всегда так было, значит, ничего изменить нельзя», то ничего не изменится.
Но если приложить усилие, то ситуация может измениться очень быстро. В США до недавнего времени (а в некоторых штатах и сейчас) существовали законы, ущемляющие права сексуальных меньшинств. В последние десять лет произошли поразительные сдвиги, а начались улучшения с нескольких смелых людей. Вы отметили, что у вас нарастают консервативные настроения. В США тоже укрепляются консервативные тенденции. Я знаю многих людей, которые с радостью бы отпраздновали принятие многих российских законов. За права приходится бороться, и это нелинейный процесс, нет гладкого пути отсюда туда. Главное — четко установить правила политической игры.
— Как бы вы описали правила политической игры в России? Вас не смущает, что большинство решений принимается за закрытыми дверями и что через замочную скважину этих правил не разглядеть? Может, вы устали стучаться в закрытые двери и поэтому уезжаете?
— Нет, совершенно не устал, и вообще мне грустно уезжать. Я люблю эту работу, это большая честь — представлять мою страну в вашей стране. Большей чести я не могу себе вообразить. Ни одна дверь не была закрытой для меня. Я могу встречаться с кем угодно когда захочу. За исключением вашего президента — это по дипломатическому протоколу не положено. Все условия, чтобы эффективно представлять национальные интересы США, были созданы. Мы работали с российским правительством в позитивной атмосфере. Я был поражен, насколько открытым оказалось общество и как много людей захотели встретиться со мной. Включая тех, с кем мы расходимся во взглядах. Моя задача — объяснять мою страну, рассказывать о ней, защищать ее интересы.
— Это, должно быть, утомительно — объяснять свою страну тем, кто не особенно расположен слушать. Тяжело, наверное, когда аудитория остается глухой.
— Я бы не сказал, что она глухая, нет. Конечно, это разочаровывает. Особенно тяжело вести диалог, когда для твоего слова отводится узкий коридор, а для противоположного мнения — бескрайние просторы государственных СМИ. Но если не я возьму на себя эту роль — тогда кто? Кто справится с задачей лучше меня? Я знаю, что это моя последняя дипломатическая работа. Первая и последняя. Что мне терять? Я могу позволить себе больше, чем другие профессиональные дипломаты. Что самое страшное произойдет со мной? Меня уволят и отправят в рай — в Пало-Альто. Моя зарплата вырастет в два раза, я стану самым свободным человеком на земле. Моя рабочая загрузка в Стэнфорде — один курс в год.