Ирина Бочоришвили. Лицом к лицу
Театральный сезон 2006-2007 стал праздничным для московского Театра на Юго-Западе: в мае коллектив отметил свое тридцатилетие. О самом начале этой театральной жизни, о людях, преданных театру до сих пор, о сложностях долгого пути рассказывает Ирина Бочоришвили, художник и заслуженная артистка России.
«Кто сказал, что нет на свете настоящей вечной любви?».. Вы? Или, может быть, вы. Кто сказал, что театр Валерия Беляковича непрофессиональный.
В тот легендарный Театр на Юго-Западе Судьба вела Людей… Не актеры, не художники, не билетеры, не гардеробщики, не бутафоры, уборщики, осветители, звуковики, администраторы, монтировщики, швеи, сапожники, бухгалтеры и литработники и прочая «нечисть»… Приходили в театр не профессионалы, а люди: неспокойные, легендарные безумцы и безумные счастливцы, которые искали в жизни больше, чем жизнь… натыкались на ТЕАТР – и оставались в нем навечно. Что они искали? Чего хотели? Они приходили не состояться профессионально, нет, не делать головокружительную карьеру, даже не самовыражаться, а просто быть полезным, любить свое дело и быть любимым…
Судьба подбирала их как карты из одной колоды. Пришедшие сюда не собирались быть профессиональными актерами, у всех у них были свои профессии, у каждого была своя обычная и непростая жизнь! А судьба оказалась одна на всех! Им удалось каким-то немыслимым образом уйти от реальной жизни и существовать параллельно с ней. Они не боялись никакой работы (все в театре делалось руками тех, кто играл на сцене), не думали о деньгах (труд не оплачивался: он считался почетным), ничего ни у кого не просили…
Тогда можно было три рубля перехватить – и жить неделю. Перекусить бутербродом, курить – а все курили – всегда можно было стрельнуть… И процесс засосал… Родилась легенда о Юго-Западе…
Однажды Лорку спросили, зачем он пишет пьесы, зачем ставит спектакли, и он ответил: «Чтобы меня любили»…
Наверное, мы пришли на Юго-Запад за тем же. И публика нас любила! Не было артиста, у которого не было бы, не, не фанатов, а тех, кто его действительно любит! Мы даже шутили, что среди наших зрителей есть гринеманы, коппалофилы и авилофобы… Мы тогда очень много шутили, мы были молоды, были, может быть, даже в чем-то злые, но это помогало выживать…
Гринеманы есть и сейчас. Это целая семья наших зрителей. Они практически стали нам родными. Теперь к нам ходят Гринеманы-внуки… Вот так.
И Легенде о Юго-Западе сопутствует легенда о Юго-Западном Зрителе, в памяти которого живет еще тот, горячо нами любимы и такой живой Юго-Запад, с которым они не хотят расставаться…
Театр, безусловно, сделал Валерий Романович, но без всех тех, кто пришел сюда сам, тех, кто был с ним в ТЮМе и Востряковской библиотеке, без своего зрителя Легендарный Юго-Запад представить невозможно. Наш зритель был с нами всегда. Он нас поддерживал в трудные времена, он нас оценивал, он давал нам силы продолжать, он щедро платил нас своей любовью.
Феллини сказал, что смысл искусства состоит в том, чтобы дать человеку понять необходимость духовного в жизни. Я не ручаюсь за точность фразы, но смею надеяться, что моему Юго-Западу и его зрителю это удавалось.
Я пришла в театр, посмотрев «ВОДЕВИЛИ», думала, с ума сойду от восторга. Постановка была не классической, не то, чтобы хулиганской, но очень свободной! Тогда я почувствовала на себе энергию этого эмоционального выплеска. От смеха болели мышцы живота. После спектакля, что мы уже давно знаем друг друга. В голове вертелись фразы из спектакля… Потом я привела в театр друзей… Потом пришла и сама (был объявлен «дополнительный набор»). Нет, я не думала быть актрисой, мне просто хотелось быть чем-нибудь полезной этому театру.
После прослушивания мне сказали: «Ходите на репетиции, наблюдайте». Потом очень быстро я получила работу (Сваха в «ЖЕНИТЬБЕ» Гоголя). А потом и меня за-со-са-ло!
Мы не думали о необходимости образования. Сейчас студенты приходят в театральные ВУЗы за «корочкой». Но какой-то внутренний настрой, уровень потерян… Наши артисты не учились, зато играли так, что «театр трещал и ломился от восторга публики», а ночью за билетами выстраивались очереди из наших зрителей и зарождающейся «театральной мафии».
Работали мы на износ: бывало, играли по четыре спектакля в день (по субботам и воскресеньям, чтобы все желающие могли посмотреть, зал-то маленький). Но не задумывали ни о чем – так было надо! Мы как-то не думали, имеет ли право человек играть именно так – мы своей игрой дополняли друг друга. Я не знаю, как правильно назвать тот коллектив… Наверное, это была стая – нет, не единомышленников, - а единочувственников. Общность, которую каждый чувствовал как ответственность за одно общее для всех дело… Мы не думали о карьере, мы не собирались становиться профессиональными актерами – просто работали вместе. У нас никогда не возникало вопроса: если я болен, могу ли я не выйти на сцену? Нет, все из последних сил ползли. Всякое бывало… Нет голоса – все равно на сцену. Умирали близкие: утром смерть, вечером – спектакль…
Во всех этих людях есть свой особый свет. У всех прежних были свои особые данные. У каждого была харизма. Были голоса запоминающиеся и сильные, яркие, часто нестандартные внешности, как у Авилова или Бадаковой… В этом театре все было просто и брутально. Здесь все было возможно, даже невозможное… Все были на «ты», включая режиссера: Валера или Романыч – так к нему обращались все. При встрече обменивались рукопожатиями, без различий пола, а не поцелуями, как принято в артистической среде… Вот Рыжий (Авилов), Гриня (Гришечкин), Серый (Белякович Сергей) – руку протягивают, на «ты» обращаются! Вот Витька (Авилов) рот раскрыл – разочарование… Лучше бы не говорил ничего! Помню, в самом начале нашего знакомства он ужасался, как можно читать Хармса. Был просто в шоке, считал, что это не писатель…
Прошло несколько лет – и он уже восхищался Хармсом. Он постоянно читал. Сначала все. Без разбора… Он сам себя сделал, это просто поражает! У него был природный дар. А если посмотришь на его лицо – промелькнет перед глазами вся история театра. Люди слушают, смотрят, примеряют на себя образы – и начинают (не могут не начать) духовно работать над собой. Авилов пришел, чтобы читать, смотреть, думать и пытаться применить. Он постоянно был в работе, у него были очень интересные роли. Он постоянно работал. Вопреки всему он стал звездой. И все мы двигались "вопреки", хотя бы вопреки ярлыку необразованности, который в течение долгого времени висел на наших шеях. Мы все были на равных.
"Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье. " Когда он ушел из жизни, все остро почувствовали, какой это был мастер! Он играл честно, выкладываясь на все сто, ему невозможно было не верить!
Прошло тридцать лет. Тридцать. Это срок и в прямом и в переносном смысле. "Лицом к лицу лица не увидать, боль¬шое видится на расстоянье. " И вот с расстояния тридцати лет, оглядываясь на прошлое, понимаешь, как мы были по-настоящему счастливы, ибо даже не заметили, как промелькнули эти годы. Кажется, что все было только вчера. А ведь у нас есть люди, преданность которых театру поражает. Они о театре говорят - глаза горят, улыбка. И не важно, сколько у них ролей - у них любовь к театру колоссальная, остальное им не важно, как и тридцать лет назад. Да. Они счастливы и они изнутри светятся теплым ровным свечением, потому что всегда играли, как чувствовали. Каждый из них был: "Я в предлагаемых обстоятельствах". И это Я с большой буквы.