Поэтесса Динара Расулева: «Мне хочется показать, что быть женщиной — не стыдно»
Динара Расулева родилась в Казани, много лет писала стихи, но как поэтесса состоялась после переезда в Германию. В последние пару лет она выступает на поэтических чтениях и слэмах в Берлине, Франкфурте-на-Майне, Кельне, Нюрнберге, Токио, Москве. Вместе с основателем группы «Джа Дивижн», арт-группы «ПГ» и берлинского «Панда-театра» Александром Дельфиновым Динара запустила поэтический проект #стиходвоение — в мае дуэт приезжал в Казань. По просьбе «Инде» Радиф Кашапов поговорил с поэтессой о жизни за рубежом, русскоязычной литературной сцене Германии и гендерных темах в стихах.
Про Казань и творческие волны
До 16 лет (сейчас мне 30) я жила на самом краю Казани — улице Габишева. Дальше только Салмачи и лес. Эти микрорайоны в девяностые были густо населены группировками, поэтому в моих текстах порой упоминаются так называемые «восьмовские» (группировка восьмого микрорайона. — Прим. «Инде»); это детские впечатления.
Стихи появились в моей жизни естественно. Тексты, написанные в старшей школе, стали манифестом типичной подростковой боли. Я публиковала их в дневниках и ЖЖ, они собирали редкие комменты. Не думаю, что это было ценно для кого-то кроме меня. После окончания университета у меня резко изменились стиль и проблематика: настало время абстрактных, плотных текстов, вдохновленных экзистенциалистами и работой на химическом заводе «Нэфис». В принципе, я пыталась выразить примерно то же, что и раньше, но другими методами. Это была депрессия, которую я переживала через творчество. В казанскую литературную тусовку я никогда не входила — она казалась мне закрытой, ориентированной только на своих.
Третья волна творчества наступила в 2015 году, когда я переехала в Берлин и начала писать о себе и своем прошлом. Она стала результатом моего посттравматического синдрома. Когда мне было 26, я потеряла троих близких людей: по очереди умерли мои родители и бабушка. Первые годы я не могла не то что писать, даже говорить об этом. А потом все это начало всплывать в текстах — довольно биографично и точно.
До этого мне казалось, что просто писать о себе и своем опыте — скучно, теперь, читая, скажем, Сильвию Платт (американская писательница, считается основателем жанра «исповедальной поэзии». — Прим. «Инде»), я вижу, что это давно уже было, и было прекрасно, — просто я пришла к этому только сейчас.
Писать о травмах несложно, но первое время было сложно читать вслух со сцены перед полным залом. Иногда я начинала читать текст, забывая о том, что в нем спрятан личный фрагмент. Однажды даже не смогла сдержать слезу — ну так, голос задрожал. Например, в тексте «Волосы» есть строчки: «Помнишь, у нее повыпадали волосы после первого облучения, а после второго, через десять лет, не успели». Маленький фрагмент, да и сам текст, в общем-то, не об этом, но оглушило прилично. С опытом учишься справляться с собой и читать так, как нужно, несмотря на эмоции.
Давай поменяемся волосами!Первое, что сказала мне девочка в коридоре школы,Когда я пришла в самыйПервый раз, и не знала еще, что в столовойЛучше не брать ничего в день, когда запеканка,А кисель даже не нюхать, даже не подносить к лицу,Давай поменяемся! — а мне жалко,Потому что я вообще-то не слишком су-Масшедше щедрая, как может показаться по внешнейГотовности все отдавать. Привет, —Говорю, — заманчиво это, конечно,Но нет.
Давай поменяемся волосами,Умоляю Олю через шесть лет, когда вдруг поняла, что с ними что-тоНе так, когда пришло осознание,Что между красотой и уродомЕсть какая-то разница, какая-то важная грань,И мои волосы мне казались спорнымМоментом, но Оля: отстань,Говорит, надо дописать по лит-ре шпоры.
Какие по лит-ре вообще могут быть шпоры?Вот я сижу в парке, прячусь за волосами.Сколько себя помню, всегда прячусь за волосами,Которые, к счастью, не вниз растут, а куда-то в стороны.
И вот весь мир сжимается до пряди, которую я кручуВ пальцах, сконцентрировавшись, чтобы не шмыгать носом,Не показаться смешной, не сболтнуть чушь,И меня самой уже давно нет, только волосы.
Ты говоришь про какое-то что-то, я не помню уже,Я молчу двадцать четыре года, нет голоса,Я живу на две тысячи двенадцатом этаже,И повсюду — на всех лестницах, во всех стоках — волосы.
Во всех бутерах, в каше овсяной — волосы.Помнишь, хотела побриться налысо, но парень не разрешил?Помнишь, нас во дворе таскали за волосы за гаражи?Помнишь, что у рыжеволосых нет души?
Красота — это длинные волосы, говорили, и я отращивала.Прикрой волосы, говорили, и я надевала платок.Вообще, я тогда, наверно, попроще была,Слушала татарский рэгги и русский рок.
Смотри, на этой фотке я с дредами, как Чичерина,А тут меня через минуту сбили качели.Помнишь, у нее повыпадали волосы после первого облучения,А после второго, через десять лет, не успели.
Я тут подумала, что не прочь бы с тобой поменяться волосами, сказала Оля,Она выросла выше меня, глаза превратились в лед.Этот шрам — когда он меня тащил по коридору, и там угол, что ли,Или что-то такое.Все проходит, и это пройдети это пройдети это пройдети это