Поезд вне графика для Анны Карениной
Старый уважаемый профессор литературы рассказывает об этом гимназистам, которые благоговейно внимают его словам. Но тут поднимается пришедший на урок сын профессора, парень лет тридцати, железнодорожный машинист, и предлагает взглянуть на происходящее не с точки зрения того, кто решил свести счеты с жизнью, а с точки зрения машиниста, который не мог предотвратить катастрофу – и потом руками сгребал с рельсов ошметки человеческого мяса. Трагедия умозрительная, литературная – миллионы поплакали над ней и отодвинули куда-то в глубину своей памяти – сталкивается с трагедией реальной, с мучениями совести, от которых деться некуда, хоть ты знаешь, что сделать ничего не мог!
Это – один из эпизодов фильма Пеэтера Симма «Одинокий остров» (сценарист Михкель Ульман, оператор Владимир Потеев, совместное производство Эстонии, Белоруссии и Латвии). Эпизод, возможно, можно было бы назвать ключевым, если бы вся картина не состояла из теснейшим образом переплетенных сюжетных линий. Распусти этот клубок в любом произвольном месте – и вся конструкция ослабнет, потеряется заложенный в нее сложный смысл.
…Гимназисты бросаются к машинисту, жадно расспрашивают его – было ли такое с ним? Было. Четверо погибли, двоих удалось спасти… Может, даже, троих; третий просто не решился. В суматохе не замечают, что профессору самому плохо, что необходимо звать скорую помощь. Снова сталкиваются гибель всерьез, на наших глазах, с любопытством к тем смертям, которые уже были… Что – простите за кощунственную постановку вопроса – действует сильнее…
Даже пса зовут Вронский
Неважно, где именно происходит действие картины Пеэтера Симма. Небольшой городок с узловой железнодорожной станцией, но и с полицейской префектурой, на подозрении у которой демонический хирург Вахер, гений трансплантации органов… вот только откуда он их берет? Неужто противозаконным способом?
В картине заняты эстонские, белорусские, российские, латвийские актеры. Вариант, пошедший в прокат в Беларуси, идет на русском языке; здешний – на эстонском. Но важно здесь общечеловеческое звучание картины.
Симм не раз говорил, что не переносит артхаус, кинематограф, сделанный ради того, чтобы знатоки ахали и радостно узнавали, откуда взят тот или иной эпизод. Но здесь он словно изменяет себе: то и дело напоминает зрителю об «Анне Карениной»; даже профессорского пса зовут Вронский. В ящиках профессора Вахера полиция находит вырезанных из бумаги пляшущих человечков (см. «Приключения Шерлока Холмса») – но ничего преступного тут нет. Девочка, которая училась в балетной школе и попала в автомобильную аварию, ездит по квартире в инвалидном кресле и наблюдает за происходящим на улице в бинокль (как у Хичкока в «Окне во двор»).
«Да это вообще общее место кинематографа 1960-х, – с усмешкой отвечает режиссер на мой вопрос. – Возьмите каждый третий остросюжетный фильм, в нем непременно будет кто-то кататься в инвалидной коляске и смотреть в подзорную трубу…»
Искусно сложенная мозаика
– Пеэтер, меня другое поразило в картине. Она напоминает искусно сложенную мозаику, где не осталось ни одного лишнего камешка. Нет пустых мест. Зрителю не нужно додумывать за авторов, как сложится чья-либо судьба. И вместе с тем нет слишком сладких сюжетных поворотов… Вот, к примеру, взаимоотношения профессора (Лембит Ульфсак) и его сына-машиниста (Юхан Ульфсак). Профессору нужно пересадить почку; врач уговаривает сына стать донором, группа крови подходит, все совместимо – но парень возражает: у нас в депо могут переставить нужную деталь со старой машины на новую, а не наоборот…
– Именно так он говорит!
– Жестоко! (Но потом я вспоминаю, что в тот момент, когда старика везут оперировать, сын врывается в палату с наконец-то найденным псом, чтобы порадовать отца, вселить в него еще хоть немного жизненной силы; у Симма если жизнь жестока, но не специально, в какой-то момент она великодушна… Или еще одна закольцованная сюжетная линия. В самом начале картины двое молодых людей несут аквариум, ссорятся, потом окажется, что это – молоденькая учительница и влюбленный в нее ученик. Парень боится, что девушка будет давить на него возрастом и авторитетом, бунтует против нее – и история с аквариумом резко меняет их отношения.)
– Я не придумывал ничего принципиально нового! – поясняет Симм. – Так снимали еще в 1930-е годы. Эталон этого жанра – так называемый ansambel movie. То есть не только актерский ансамбль, а ансамблевость музыкального произведения, где в конце концов все линии сходятся вместе. Но сегодня этот жанр воскрешается, и в картине действительно все должно сойтись. А если не сойдется – то очень плохо. Поэтому мы еще в сценарии следили за тем, чтобы вопросов не возникало. Хотя, конечно, одно дело – смотреть такую картину в кинотеатре, а другое – у себя дома, перед телевизором, когда внимание отвлекается на посторонние вещи. Некоторые критики находили в «Одиноком острове» эпизоды, в которых напряжение спадает. Но ведь невозможно все время держать максимальное напряжение, надо же где-то и отдышаться. Но это единственный фильм в моей жизни, из которого не выброшено ни одного эпизода…