Тамерлан ТАДТАЕВ. Стихи из мобильника
Лиахва, ты помнишь нас с детства… Сколько бронзовых тел ты закалила своей целебной водой; скольких охладила навечно.
Знала про войну и давала нам всякие знаки. Но мы беспечно продолжали загорать на твоих каменистых берегах, пахнущих рыбой,
Как и всякий старик, мечтаю вернуться в свое детство.
Даже знаю, как это сделать. Надо нырнуть и остаться на дне, пока течение не унесет мое дыхание в пору золотого лета…
Отец сбежал из больницы.
Годы накинули на него измятый ярмяк старости, и смерть, прицениваясь, чуть не сорвала его. Напуганный близостью черной покупательницы, он слабым голосом попросил навестить его. Я дал слово, что завтра же приду, и пока старик намыливал впалые щеки, убыл в город. Утром дела завертелись, и до больницы так и не добрался, хотя знал: отец ждет меня… Детство, садик… Всех уже увели родители, Я, заплаканный, жду, когда же за мной придет папа…
С усмешкой смотрю на тех, кто бьет себя в грудь, вопя, мол, всегда готов –
публично разбить свой череп, пусть узколобый, но все же,
о стенку, за которой начинается поле чудес.
* * * Кровь, отравленная войной; сердце, пляшущее под музыку войны.
Мирные картины, мелькающие за окном автобуса, не радуют меня.
Глаза по привычке выбирают места для засады, а лес на том зеленом холме – неплохое укрытие от авиации. Успею добежать? Эх, поле слишком широкое, достанут.
Громады домов под облаками, а выше – голубой зев неба, дальше космос,
Кто я, чтобы петь об этом? Кто ты, чтоб слушать это?
люди прятались в душных подвалах.
В одном из них живые сидели с мертвыми.
И те и другие были бессильны что-либо предпринять.
Ты видишь, как седеет твой сын, и впадаешь от этого в детство!
* * * Я не знаю, как защитить тебя, моя старая мать.
Это уже шестая, самая страшная война, которую мы переживаем вместе.
* * * Твое лицо морщинисто; движения суетливы.
Мама, мама, мы стареем оба, но мне не хочется видеть твою смерть. Лучше уж ты пролей слезы над моей могилой,
а после суетись опять.
* * * Моя жизнь – чередование войн, даже в перерывах между ними я воюю – и воевать буду – с самим собой.
* * * Мой город в агонии.
Хохочут палачи, вгоняя
в стволы орудий
снаряды, и, приплясывая, посылают смертоносные гостинцы в Цхинвал.
А утром их бронетехника будет утюжить наши останки.
В 80-х, слушая Цоя, я мечтал дотянуться до звезды по имени Солнце.
В 92-м меня, обожженного раскаленным стволом пулемета,
вырвало на звездную ночь, когда друг упал на траву.
А через два дня на его могилу я положил цветы.
* * * Нет больше города, и меня тоже. Тенью брожу от одного сожженного дома к другому.
У почерневших стен стоят другие тени.
Ты похожа на пантеру.
Хочу погладить большую кису, но боюсь острых когтей, да и клыки пугают.
Так и живу, страшась своей любви.
По лужам мчатся машины.
В детстве я тоже воображал себя автомобилем и в зеленых резиновых ботах бегал по канавам,
мутной водой осени.
* * * Мне хочется плакать.
Еле сдерживаюсь, но слезы все же капают на мостовую многолюдного Владика. Встречные лица ни о чем не говорят мне. Да и что могут сказать люди, не видевшие, что творилось в Цхинвале 8 августа, когда небо упало на землю
и раздавило наши души…
Любовь не рифмуется с разлукой; день расходится с ночью;
плач моей скрипки не слышат далекие звезды, холодное мерцание которых передам на оставшихся струнах. Пусть я горбат, но урод не рифмуется с моим обличьем,
ведь я Паганини…
ВЕТЕР СВОБОДЫ
С восьмого по десятое августа плечи мне стягивали лямки десантного ранца. Я снял тяжкий груз со спины, когда в развалины Цхинвала вошли российские войска и почувствовал себя так легко,
что подобрал вместе с кусками черного асфальта тяжелые осколки разорвавшихся надежд и набил ими карманы.
Теперь ветру свободы нелегко будет оторвать меня от земли и шваркнуть об стенку.
К финишу приближаясь на последнем дыхании, оглядываюсь и вижу: я один. Зрители рукоплещут. Женщины забрасывают меня цветами, трусиками, кусочками пирога… Ран на теле и в душе великое множество. Но не обращаю внимания на боль.
где ребята, с кем я стартовал? Догадываюсь. Ком подступает к горлу, слезы брызжут из глаз.
А толпа думает, плачу от счастья.
* * * Лицо, что должно было истлеть, повернулось ко мне.
Глаза, что должны были закрыться, лукаво смотрели на меня.
Не себя ли я увидел, сидящим напротив,
глубоко под землей, в вагоне метро?
* * * Немногословны ангелы, творящие добро,
и Бога видит тот, кто говорит о нем не то, что нам хотелось бы услышать…