автореферат диссертации по культурологии, специальность ВАК РФ 24.00.02 диссертация на тему: Творческое наследие Е. И. Замятина в истории культуры XX века
Полный текст автореферата диссертации по теме "Творческое наследие Е. И. Замятина в истории культуры XX века"
На правах рукописи
ЛЮБИМОВА Марина Юрьевна
ТВОРЧЕСКОЕ НАСЛЕДИЕ Е. И. ЗАМЯТИНА В ИСТОРИИ КУЛЬТУРЫ XX ВЕКА
24.00.02 — историческая культурология
АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени доктора культурологии
Диссертация выполнена на кафедре теории и истории культуры Санкт-Петербургского государств енного университета культуры и искусств
НАУЧНЫЙ КОНСУЛЬТАНТ — доктор философских наук,
ОФИЦИАЛЬНЫЕ ОППОНЕНТЫ: доктор философских наук,
профессор М.С.КАГАН доктор философских наук, профессор В.А.1ЖТРИЦКИЙ доктор филологических наук, профессор К.Д.ГОРДОВИЧ
ВЕДУЩАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ: Институт ру сской литературы
(Пушкинский Дом) РАН
Защита диссертации состоится «#» ¿¿аз, 2000 г. в часов на заседании Диссертационного совета Д 092.01.03 в Санкт-Петербургском государственном университете культуры и искусств по адресу: 191186 Санкт-Петербург, Дворцовая наб., д. 2.
С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Санкт-Петербургского государственного университета культуры и искусств
Автореферат разослан » О.. /¿/¿^2000 г.
Ученый секретарь Диссертационного совета, доктор педагогических наук
Актуальность темы исследования определяется необходимостью на современном этапе развития гуманитарных наук разработки нового подхода к осмыслению и интерпретации творческого наследия «забытых» деятелей отечественной культуры и воссоздания целостной картины русской культуры первых трех десятилетий XX века. При этом особенно важным представляется анализ узловых периодов в истории культуры, отмеченных чертами переходности, кризисности, сменой социокультурных доминант, а также изучение ключевых фигур, чье творчество сосредоточило в себе центральные философские и культурологические идеи эпохи.
Евгений Иванович Замятин (1884—1937) — крупный русский писатель, оставивший заметный след не только в отечественной, но и в мировой литературе XX века. Его роман «Мы» получил широкое международное признание. «Влияние Замятина на другие литературы, может быть, сильнее, чем любого другого писателя. „Мы", несомненно, переживет другие книги того же жанра»,— отмечал в 1963 г. авторитетный английский литературовед Эдвард Браун. Роман «Мы», признанный классической антиутопией XX в., входит во все библиографии и хрестоматии мировой научной фантастики.
Творческое наследие Замятина (художественная проза, драматургия, публицистика, литературно-критические статьи, письма) отразило и своеобразно преломило некоторые магистральные идеи в отечественной и миров ой культуре XX века и в этом смысле представляет широкий историко-культурный и научный интерес.
«Возвращение» Замятина к российскому читателю состоялось после почти шести десятилетий его забвения на родине. За годы, прошедшие со времени публикации в России романа «Мы» (1988), произведения писателя регулярно публиковались в периодических изданиях и сборниках; роман «Мы» включен в программы средних и высших учебных заведений гуманитарного профиля. Об устойчивом интересе российских и зарубежных исследователей к творчеству Замятина свидетельствуют многочисленные научные публикации, доклады на международных и республиканских научных конференциях (Лозанна — 1987 и 1996; Тамбов — 1992, 1994, 1997; С.-Петербург — 1997 и 1999).
Вместе с тем, значение творческого наследия Замятина и его вклад в отечественную и мировую культуру полностью еще далеко не определены. Этим обусловливается актуальность темы исследования. Не изданы многие творческие рукописи, в том числе многочисленные киносценарии, опубликовано не все эпистолярное наследие, не исследованы педагогическая, редакторская, издательская и общественная деятельность Замятина.
Произведения Замятина вернулись к российскому читателю в иной социокультурной ситуации, чем та, в которой они создавались. Представление о масштабе личности Замятина читатели получили интуитивным путем, опираясь только на литературные тексты, а также короткие предисловия и биографические справки. Попытки рассмотреть произведения Замятина, ис-
ходя только из принципа самодостаточности текста, вне его отношения к реальному сознанию творца, не позволяют судить уверенно о творческих намерениях автора, его идеях, не раскрывают механизма художественного открытия. Соотнесение творчества Замятина с литературным контекстом его эпохи также не дает плодотворных результатов: существующие представления об этом литературном контексте достаточно условны — не все явления хорошо изучены, не все «белые пятна» на литературной карте заполнены. Многие произведения деятелей культуры «русского зарубежья», репрессированных писателей и философов «влились» в отечественную культуру почти одновременно с творчеством Замятина.
Общая характеристика разработанности темы. Последние три десятилетия в зарубежной науке и последнее десятилетие в отечественных исследованиях отмечены обостренным интересом к жизни и творчеству Замятина. Благодаря усилиям российских и зарубежных исследователей — литературоведов, историков, социологов: В.М.Акимова, Е.В.Барабанова,
A.B.Блюма, Дж.Галло, А.Ю.Галушкина, Л.Геллера, М.Геллера, А.Гильднер, Р.Гольдта, О.А.Казшшой, В.А.Келдыша, Т.Лахузена, Е.Ю.Литвин, Дж.Мальмстада, О.М.Михайлова, Ж.Нива, Л.В. Поляковой, И.М.Поповой, Н.Н.Примочкиной, Е.Б.Скороспеловой, А.Н.Стрижева, Р.Д.Тименчика,
B.А.Туниманова, А.Тюрина, Г.С.Файмана, Л.Флейшмана, Ж.Хетени, В.А.Чаликовой, М.О.Чудаковой, А.Шейна, Л.Шеффлер, Э.Эндрюс, Р.М.Ян-гирова и др.— были опубликованы произведения писателя, его письма, многочисленные архивные документы, связанные с его жизнью и творчеством, было создано большое количество аналитических работ.
Как показано в историографическом «Введении» к диссертации, до сих пор наибольшее внимание литературоведов и критиков привлекали опубликованные произведения Замятина. Общими усилиями литературоведов, отчасти корректирующими друг друга, очерчен круг тем и идей, характерных для его художественной прозы, публицистики, драматических сочинений.
В отечественных исследованиях творческого наследия писателя наметилась тенденция деления его на части — отдельно рассматриваются ранние произведения (1908—1916), так называемый «советский период» (1917— 1931) и — как изолированная часть — творчество Замятина «французского периода» (1932—1937). Такая периодизация до выяснения идейного и художественного своеобразия его творчества преждевременна.
Некоторые современные отечественные исследования и справочно-биб-лиографические работы о Замятине демонстрируют сложившуюся закономерность — редукцию фактов его творческой биографии и отсутствие научного подхода в интерпретации источников. Проблематика некоторых статей, затрагивающих отдельные стороны жизни и творчества писателя, замкнута на традиционных сюжетах и в определенной степени мифологизирована.
Несмотря на значительное число статей и публикаций о жизни и творчестве Замятина, все еще недостаточно изучена и объяснена сама личность и творческий облик этого сложного художника. Не раскрыта диалектика его исходных философских посылок и художественно-познавательного процесса, не очерчен круг его философских взглядов и культурологических воззрений. Остается не решенной задача изучения художественной системы Замятина, не установлены ее связи с многими родственными традициями и тенденциями в литературе, искусстве, философии XX в.
Научная биография писателя продолжает оставаться актуальной, во многом нерешенной проблемой. Об этом свидетельствуют заметные расхождения в современных оценках роли и места писателя в русской и мировой культуре, в характеристиках его индивидуальности, личностного своеобразия.
Источниками диссертационного исследования являются все опубликованные произведения Замятина, а также неопубликованные материалы его личного архива, ныне хранящиеся в Отделе рукописей и художественных иллюстраций Института мировой литературы им. А.М.Горького РАН; в Рукописном отделе Российской государственной библиотеки; в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки; в Российском государственном архиве литературы и искусства; в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН; в Бахметевском архиве Русской и Восточно-европейской истории и культуры при Колумбийском университете в г. Нью-Йорке (США); в личных фондах его корреспондентов; в архивах издательств, театров, киностудий, с которыми сотрудничал Замятин, в фондах общественных организаций, в деятельности которых он принимал участие.
Специальное внимание уделено сочинениям русских и европейских мыслителей XIX—XX вв., чьи идеи оказали влияние на творчество Замятина.
Третий круг источников связан с восприятием личности и творчества Замятина — это переписка, дневники и мемуары его современников, а также критические отзывы на произведения писателя с самого начала его литературной деятельности; работы отечественных и зарубежных ученых, посвященные его жизни и творчеству и опубликованные с 1920-х гг. до 1999 г.
Цель и задачи исследования. Цель диссертации — исследование творчества Замятина в контексте культуры XX в. и научная реконструкция его творческой биографии. Этой целью обусловливаются следующие задачи исследования:
— рассмотреть творчество Замятина в связи с философскими и культурологическими идеями XX века,
— соотнести достижения Замятина с современной социокультурной ситуацией, объяснить причины неослабевающего интереса к его творческому наследию в России и за рубежом.
— раскрыть импульсы и динамику его творческой деятельности,
— выявить особенности «жизненного стиля» и творческого метода Замятина.
Объект исследования — творческое наследие Е.И.Замятина в контексте культуры XX в.
Предмет исследования — творческая биография Е.И.Замятина, его философские и культурологические идеи.
Теоретической базой исследования послужили труды междисциплинарного характера, исходящие из принятого в современной культурологии представления о культуре как о целостной и многообразной системе взаимосвязанных и взаимообусловленных явлений, работы Ю.М.Лотмана по типологии и семиотике культуры, исследования философов (С.С.Аверинцев, С.Н.Артановский, В.С.Библер, П.С.Гуревич, С.Н.Иконникова, МС.Каган,
A.И.Новиков, Э.В. Соколов, В.А.Щученко и др.), социологов (В.Знанецкий,
B.А.Чаликова), историков (Д.Н.Альшиц, Т.В.Артемьева, А.Я.Гуревич, И.В.Кондаков, П.Н.Милюков), филологов (Д.С.Лихачев, Л.Я.Гинзбург), эстетиков и искусствоведов (С.Т.Махлина, Вл.Паперный, Г.Ю.Стернин).
В аспекте теории личности в диссертации учтены концепции, затрагивающие проблему формирования личности — А.Адлера, Л.С.Выготского, Э.Канетти, З.Фрейда, Э.Фромма, К Хорни, К.Г.Юнга.
Методологической базой данного исследования служат работы философов, историков, и литературоведов, занимавшихся теоретическими разработками различных аспектов биографики как дисциплины гуманитарного цикла (А.Л.Валевский, Ф.Гернек, Б.В.Дубин, И.Я.Лосиевский, Б.С.Мейлах, А.И.Рейтблат, Н.А.Рыбников, М.О.Чудакова, М.Г.Ярошевский и др.). Автор использует монографии и статьи А.Л.Бема, Г.О.Винокура, В.В.Виноградова, Ю.М.Лотмана, Я.Мукаржовского, Б.В.Томашевского, Ю.Н.Тынянова, Ю.У.Фохт-Бабушкина, Б.М.Эйхенбаума, опирается на их опыт изучения «литературной биографии», разработки проблемы — «литературной личности и литературной эволюции».
Методы исследования. Для реконструкции творческой биографии Замятина использовались историко-биографический, семиотический, герменевтический и психоаналитический методы исследования. Для воссоздания «творческой лаборатории» писателя широко применяется текстологический анализ, который позволяет выявить собственно авторский текст, отделив его от последующих, «вынужденных» цензурных редакций. Исследование опирается на архивные разыскания с использованием разнообразных методик архивного поиска.
Автор предпочитает историко-культурологический подход, требующий тщательного анализа сущности философских и художественных идей писателя. Комплексный подход, «стереоскопическая» точка зрения дают возможность увидеть личность Замятина в ее историческом масштабе. Творче-
ство писателя рассматривается в контексте истории философской, естественнонаучной, эстетической мысли.
Научная новнзпа диссертации заключается:
— в научной реконструкции творческой биографии Е.И.Замятина на основе материала, впервые вводимого в научный оборот, с использованием текстологического анализа его неопубликованных рукописей — художественных произведений, литературно-критических статей, эссе, конспектов различных философских, социологических и исторических сочинений, писем,
— в систематизации философских и культурологических идей Замятина, в выявлении факторов, повлиявших на его мировоззрение, сформировавших центральные темы его творчества, послуживших основой для его теории «философского синтетизма» и концепции творческой личности,
— в анализе взглядов Замятина на феномены массового сознания и массовой культуры, тоталитарного общества и тоталитарной культуры, в рассмотрении проблемы взаимодействия личности и массы, творческой личности и государственной власти, культуры и государства, человека и технического прогресса в творчестве писателя,
— в рассмотрении романа «Мы» как комплекса философских и культурологических идей писателя, в выявлении их исторических и биографических источников, в исследовании представленной в романе модели тоталитарной культуры, в рассмотрении восприятия романа «Мы» читателями и исследователями в различных социокультурных ситуациях XX века в России и за рубежом,
— в осуществлении научной реконструкции его творческой биографии на основе его философских и культурологических идей о судьбе творческой личности в тоталитарном государстве, о взаимодействии личности и коллектива, о превращении индивидуального сознания в массовое, об утопическом сознании как форме социальной критики,
— в воссоздании биографии Замятина и определении «узловых» этапов его жизни, в исследовании периода его жизни и творчества во Франции (1932—1937); в раскрытии особенностей «жизненного стиля» Замятина, творческих импульсов и динамики его творческой деятельности; в объяснении причин происхождения и длительного существования социокультурных мифологем, связанных с жизнью и творчеством писателя.
На защиту выносятся следующие положеппя:
1. Ценностные ориентиры Замятина сложились в систему мировоззрения на ранних этапах его жизни, что подтверждают содержащиеся в его письмах размышления о смысле человеческого существования, о границах свободы личности, о возможности сочетать интересы личности с потребностями общества. Основополагающим принципом в системе ценностей Замятина является полицентризм — последовательная диалогическая настроенность на субъектно-субъектные отношения с миром и человеком на основе
признания «другого» и «других» ценностными «центрами». Полицентризм проявляется также в сформулированном писателем принципе: вычисляя «жизненную траекторию» человека, Замятин считает необходимым рассматривать его с разных точек зрения, в разных «системах координат» — биологической, психологической, исторической, социальной, нравственной.
2. Многообразие интересов и занятий Замятина, его эрудиция в точных и естественных науках повлияли на его мировоззрение, систему философских и культурологических взглядов. Универсальный характер его личности при создании биографии требует междисциплинарного, комплексного подхода.
3. Теория «философского синтетизма» логически завершила поиски Замятиным оснований для всеохватного, целостного восприятия мира. В ней сочетаются философский, научный и художественный методы познания и изображения человека. Теория «философского синтетизма», интегрировавшая личностно-творческие доминанты писателя, не была адекватно воспринята современниками и осталась в своей целостности невостребованной в современной социокультурной ситуации.
4. Философские и культурологические идеи романа «Мы» отразили смену культурных эпох в человеческой истории, раскрыли потенции новой исторической эпохи и возможные последствия их воплощения для личности и культуры. Замятин представил художественную картину мира в тот момент его развития, когда порядок и регламентирование государством всех сфер жизнедеятельности человека одерживает верх над личностью, когда на смену полицентрической концепции культуры приходит монофоничная, механическая концепция.
5. Творческое наследие Е.И.Замятина расширяет традиционные представления о культурном процессе первой трети XX века; позволяет по-новому рассматривать характер и границы вхождения философских и естественно-научных идей в теорию и практику художественного творчества; дает богатый материал для освещения проблемы самосохранения и самовоспроизведения культуры и характерных для нее способов включения «забытых» явлений.
Теоретическая и практическая значимость диссертации состоит в том, что на основе привлечения обширного фактологического материала и ранее не исследованных архивных документов раскрыты истоки и последующая эволюция мировоззрения и художественного метода Замятина. Основные положения, конкретные наблюдения и обобщающие выводы исследования могут быть использованы в научных разработках по семиологии и социологии культуры, культурологии.
Материалы исследования могут быть учтены в учебных и специальных курсах по теории и истории отечественной культуры XX века, в курсах по истории философии и литературы.
Отдельные положения диссертации позволяют подвергнуть переосмыслению некоторые сложившиеся представления о Замятине и его творческом наследии и могут быть использованы при подготовке изданий произведений писателя и собрания его сочинений.
Апробация результатов исследования. Основные положения диссертационной работы, результаты архивных разысканий и текстологических разработок отражены в 25 публикациях: во вступительных статьях и комментариях к произведениям Е.Замятина, его эпистолярному наследию, в том числе, в издании «Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина» (СПб., 1997). Теоретические принципы исследования и конкретные наблюдения становились темой публичных выступлений и неоднократно обсуждались на международных и республиканских научных конференциях: «Е.Замятин: новый подход» (Лозанна, 1996), «Русская эмиграция во Франции: вторая половина XIX — середина XX века», «Русское театральное зарубежье» (обе — Санкт-Петербург, 1995), «Театральная книга между прошлым и будущим» (Москва, 1995), «Рукописное наследие Е.И.Замятина. Проблемы изучения и публикации» (Санкт-Петербург, 1997), «Евгений Замятин и культура XX века» (Санкт-Петербург, 1999), на семинаре «Школа литературного портрета и рецензии» (Санкт-Петербург, 1998).
Структура диссертации. Диссертация состоит из введения, трех глав и заключения.
ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ
Во введении дана общая характеристика проблем, поставленных в диссертации, обозначаются ее исходные положения и принципы, оценивается степень разработанности темы, обосновывается ее актуальность, формулируются цели и задачи исследования.
В главе первой — «Биография Е.И.Замятина. Опыт научной реконструкции» и трех ее разделах «Источниковедческая база биографического исследования», «Автобиографии Е.И.Замятина. Мифы и умолчания», «„Жизненный стиль" и творческая манера Е.И.Замятина» — личность и творчество писателя рассматриваются в том же ракурсе, который Замятин успешно опробовал для исследования другого «забытого» писателя. В середине 1920-х гг. он, желая понять, почему читатели нового поколения не интересуются произведениями А.П.Чехова, а критики считают творчество писателя не имеющим «никакого отношения к новой литературе, к революции, общественности», попытался выстроить не «внешнюю его биографию», а «биографию его духа, линию его внутреннего развития». В коротком очерке «Чехов и мы» Замятин путем «косвенных улик», «учитывая некоторые малозаметные события внешней его биографии, внимательно прислушиваясь к тому, что говорят действующие лица его произведений», и к тому, что сам Чехов говорит о себе в письмах и записных книжках, сумел показать, «в чем была его вера и каковы были его общественные взгляды».
Жизнь Замятина необычайно богата внешними событиями, он много путешествовал, встречался с сотнями людей, был свидетелем различных исторических событий. «Чтобы стать фактом биографическим», исторический факт «должен в той или иной мере быть пережит данной личностью» (Г.О.Винокур). Биограф из всей наличности исторического материала должен отобрать те факты, которые можно считать биографическими для Замятина.
В параграфе первом впервые дается подробный обзор материалов из личного архива Замятина, хранящиеся в ИМЛИ, РЫБ, в Бахметевском архиве (Колумбийский университет, г. Нью-Йорк, США); рассматривается история поступления этих материалов в архивные хранилища.
Замятин не вел дневников, он не писал развернутых мемуаров, поэтому особое значение в реконструкции личности имеет его эпистолярное наследие. В диссертации рассматривается эпистолярное наследие писателя, в частности — большой комплекс его писем к невесте, а позднее жене Л.Н.Замятиной (334 письма за 1906—1931 гг.). Эти письма — существенный, а порой единственный источник информации о его жизни и деятельности. Вместе с тем, они — органическая часть его литературного наследия, дающая основу для изучения его мироощущения, его творчества, его окружения.
При анализе переписки Замятина следует иметь в виду, что он, как правило, не включал в свои письма высказывания оценочного и эмоционального характера, старался придать им нейтральную окраску: при редактировании текста он опускал резкие выражения и детали, которые позволили бы адресату судить о психологическом состоянии автора. Это подтверждает сопоставление черновых и беловых автографов писем Замятина к С.А.Венге-рову.
В диссертации утверждается положение, что для реконструкции личности Замятина имеют важное значение его очерки, эссе, литературные портреты, предисловия к сочинениям писателей. В самом отборе тех, о ком пишет Замятин,— Ю.Анненков, А.Белый, А.Блок, М.Горький, Б.Григорьев, Б.Кустодиев, А.Франс, А.Чехов,— можно усмотреть его симпатии. Он подчеркивает в предшественниках и современниках те черты личности или творческой манеры, которые ему близки.
Инскрипты Замятина и его записи в альбомах важны не только для установления или уточнения того или иного факта его жизни, по ним можно судить о настроениях и взглядах в тот или иной период. По трем автографам Замятина 1930 г. (в альбоме Г.В.Алексеева, дарственным надписям на книгах, адресованным А.Н.Тихонову и В.А.Сутугиной-Кюнер) можно воссоздать состояние Замятина после травли 1929 г. В них прочитывается одиночество, безысходность и тоска, которые подтверждают свидетельство художника Л.С.Поволоцкого: в июле 1930 г. Замятин говорил ему, что «перед ним два выхода — самоубийство или побег за границу».
Среди многочисленных источников особенно подробно характеризуются документы, связанные с ранним периодом жизни Замятина и малоизученным «французским периодом» его жизни и творчества.
Ценный материал для биографического исследования дают дневники современников писателя — А.А.Блока, А.И.Боричевского, А.М.Ремизова, К.Чуковского, художницы Н.К.Шведе-Радловой, директора издательства «Academia» А.А.Кроленко. Воспоминания современников — людей разных судеб, различных политических и общественных взглядов и художественных вкусов, собранные вместе, представляют собой «коллективное повествование» о личности и творчестве писателя. Исследование базируется на воспоминаниях художников Ю.Анненкова и В.А.Милашевского, писателей И.МБасалаева, Н.М.Волковыского, А.Ф.Даманской, Т.И.Манухиной, Н.А.Оцупа, А.М.Ремизова. Учитываются мемуары, отразившие отдельные периоды жизни писателя — Н.Н.Берберовой, Р.Б.Гуля, Б.Пильняка, К.А.Фе-дина, В.Ф.Ходасевича, В.С.Яновского, историков Н.П.Полетики, А.З.Штейнберга, записные книжки А.А.Ахматовой и некоторые другие материалы.
В параграфе вторам дается обзор всех автобиографий и анкет писателя. Особое внимание уделено причинам, по которым Замятин не сообщил в них о том или ином факте своей биографии.
В опубликованных автобиографиях Замятина не так много откровенных признаний. Четыре «признания» относятся к детским и юношеским годам: стремление к одиночеству, страсть к книгам, выбор пути «по линии наибольшего сопротивления», проведение «всевозможных опытов над собой»; два других — касаются периода зрелости: об изменении характера после пребывания в Англии и снятые цензурой фразы: «теперешних большевиков я не люблю, потому что не люблю никакую власть», «теперь я не большевик» (в автобиографиях 1922, 1924, 1928 г.). По этим «признаниям» можно судить об особенностях личности Замятина.
В диссертации вводятся в научный оборот материалы к первой, неопубликованной автобиографии писателя. В декабре 1916 г., отвечая на настойчивую просьбу литературоведа и библиографа С.А.Венгерова передать биобиблиографические сведения для второго переработанного издания «Крити-ко-библиографического словаря русских писателей и ученых», Замятин сообщил ему в письме то, о чем он позднее не упоминал в автобиографиях и других произведениях. В это письмо он включил не все, что намеревался сообщить сначала. Содержащиеся в черновом автографе письма «признания» могут служить основанием для пересмотра некоторых сложившихся и широко бытующих легенд о Замятине: в частности, о принадлежности писателя к литературной школе А.М.Ремизова, об отсутствии у него интереса к поэзии, о том, что повесть «Уездное» наиболее полно выражает философию автора.
Длительное время исследователи творчества Замятина использовали в качестве достоверного источника автобиографии Замятина. Происхождение многих мифов и легенд восходит к высказываниям писателя в «Автобиографии 1928 г.» — в частности, легенда о радикальном образе мыслей писателя.
В литературе о Замятине сложилась устойчивая традиция писать о его «большевизме», длившемся с осени 1905 г. до осени 1917 г. Реконструкция его биографии в период 1905—1906 гг. позволяет сделать иной вывод: участие Замятина в революционных событиях было связано с желанием испытать свой характер, со стремлением идти «по линии наибольшего сопротивления». Представление Замятина о «революционной деятельности», о «борьбе за освобождение» не было связано только с социально-политическим аспектом революции. Революционный путь переустройства общества был для Замятина лишь одним из возможных вариантов запутанного, интуитивного движения человека в лабиринте бытия.
В диссертации рассматриваются две различные точки зрения на эпизод в биографии писателя, связанный с его арестом и готовившейся высылкой из страны в 1922 г.: кто «волен» или «не волен» был решать этот вопрос — Замятин или партийные руководители. Обе точки зрения основаны на анализе «внешней биографической канвы» и в меньшей степени учитывают чувства и мысли писателя в этот период; исследователи не соотносят их с предшествующими этапами его жизни и творчества.
В решении отказаться от эмиграции в 1922—1923 гг. проявилась устойчивая внутренняя позиция Замятина, высказанная им на допросе 1922 г.: «писатель может лишь временно творить без родины»,— и в автобиографии 1928 г.: «Думаю, что если бы в 1917 году не вернулся из Англии, если бы все эти годы не прожил вместе с Россией — больше не мог бы писать».
Биографию Замятина послереволюционного периода с октября 1917 г. зарубежные историки и литературоведы нередко представляют в виде двух контрастных этапов — в Советской России (до 1931 г.) и в 1932—1937 гг.— в изгнании. Реконструкция событий 1917—1936 гг., анализ эпистолярного наследия писателя, сопоставление его поступков и высказываний со свидетельствами его современников, анализ многочисленных источников и многочисленных архивных документов — опровергают этот вывод. Как справедливо заметил первый биограф Замятина А.Шейн, «ни по юридическому статусу, ни по идеологической ориентации, ни по творческим контактам Замятин не может быть назван представителем литературы эмиграции и не может быть включен в понятие „советский писатель"», линия поведения Замятина на родине и во Франции была последовательной —■ он отстаивал свою личную и творческую независимость на родине, он продолжал отстаивать ее в среде русской эмиграции.
За пять лет жизни во Франции Замятин создал около двадцати сценариев и балетных либретто, написал ряд рассказов и критических статей о литературе, театре, кино, продолжил начатую в России работу над романом «Бич божий». Лишь немногие его работы были опубликованы при жизни, большая часть сценарных замыслов так и не была реализована. Многие сценарии писателя не опубликованы до сих пор, не известны широкому кругу исследователей, что обусловило появление оценки «французского периода» творчества Замятина как «кризисного».
В параграфе третьем рассматриваются особенности «жизненного стиля» и творческой манеры Замятина, которые мешали многим современникам по достоинству оценить его произведения. Современники определяли стиль бытового поведения писателя «английской манерой» или «холодноватой сдержанностью». Эту черту можно объяснить нежеланием писателя говорить о сокровенном, о том, что глубоко волновало его.
Характерной особенностью творческой манеры Замятина является совмещение множества фрагментов из разных книг, поэтик, философских учений. Произведения писателя можно сравнить с насыщенным раствором, в котором «взвешенными частицами» являются библейские сюжеты и образы, цитаты из прозы и поэзии, философских и исторических сочинений, газетных статей, а также математические и естественнонаучные понятия. О количестве этих «частиц» можно судить по статье «О литературе, революции, энтропии и о прочем» (1923), тем более, что в ней они названы. В других произведениях источники влияний скрыты -— биограф устанавливает их, об-
ращаясь ко всей совокупности биографического материала и к историко-культурному контексту.
Круг литературных, философских, исторических и научных источников, которые использовал Замятин, воссоздается по его материалам к работам (конспектам, выпискам, библиографии), по упоминаниям в письмах и произведениях имен авторов и названий книг, по немногочисленным сохранившимся книгам его личной библиотеки, по списку книг, которые он брал у друзей.
Установление источников влияния имеет решающее значение, если иметь в виду особенность творческого метода Замятина, близкого А.П.Чехову: «философский и исторический аппарат идеи минимален; тщательно скрыт от читателя» (А.П.Чудаков). В художественной системе Замятина, так же, как у Чехова, «в логической сфере развития идей» нет отчетливой авторизации: идея не выявляет всех своих возможностей, она не доследуется до конца, всесторонне и последовательно не аргументируется, линия развития идеи имеет пунктирный характер. Одна и та же идея нередко высказывается в разных произведениях — в публицистике, в художественной прозе, драме, литературно-критических статьях, письмах. Такие особенности творческого метода писателя предполагают обязательное включение любого произведения в контекст его творческого наследия. Тогда содержание идеи может быть выявлено посредством сопоставления высказываний с высказываниями персонажей его произведений.
В письмах Замятина, инскриптах, черновых набросках содержатся некоторые идеи и мотивы, сходные с мотивами-символами, которые обнаружены в художественных текстах. Такие параллели позволяют судить о личности и творчестве в их глубинном единстве — на основе имманентного анализа текстов и обращения к психологии.
Значительное число современных литературоведческих исследований продолжают сложившуюся еще при жизни писателя традицию рассматривать творчество Замятина через литературные влияния. Как справедливо заметил Вл.Паперный в книге «Культура „Два"» (1997), «в русской культуре всегда чрезвычайно значимой была процедура заимствования», «для русской культуры любого ее периода важнее иметь в виду характер трансформации заимствуемой идеологии (организации, стиля), чем саму эту идеологию». Применительно к творчеству Замятина этот вопрос еще в 1923 году поставил литературовед Д.А.Балика, который предложил критикам взглянуть на творчество объективно, а не через призму литературных влияний (Гоголя, Достоевского и др.), «рассмотреть не то, что писатель изображает, а понять как он это делает». Главным достижением писателя он назвал инструментовку (подбор и соответствующая расстановка звуков, слов, знаков препинания), которая служит главному авторскому стремлению: «картина и ощущение от взгляда на эту картину» должны соответствовать замыслу, чтобы «впечатление писателя и впечатление читателя отличались на вели-
чину возможно меньшую». Сам Замятин считал инструментовку в прозе — один из главных направлений в своем творчестве. Семь десятилетий спустя А.И.Солженицын писал о том, что был поражен «энергичным сжатым синтаксисом» Замятина и признался, что «в синтаксисе поставил его себе» «одним из учителей».
В главе второй — «Философские взгляды и культурологические воззрения Е. Замятина» — исследуются факторы, повлиявшие на мировоззрение писателя; прослеживается процесс формирования основополагающих идей и центральных тем творчества, реконструируется созданная Замятиным теория «философского синтетизма».
В творчестве Замятина исследователи нередко выделяют оппозиции, не свойственные для него. Противопоставление культуры и цивилизации, последовательно проводимое и А. Блоком, и О. Шпенглером, для Замятина существенным не является. Антитеза «революция и культура», получившая развитие в творчестве В.В. Маяковского и писателей Пролеткульта также не является центральной для Замятина.
В параграфе первом — «Идеи М.Нордау, А.А.Богданова и А.В.Луначарского в творчестве Е.Замятина» — на основе анализа эпистолярного наследия Замятина устанавливается, что уже в ранний период жизни писателя (1905—1906 гг.) его особый интерес вызывала проблема личности и коллектива, вопрос о возможности сочетать индивидуализм и социалистические теории.
В диссертации впервые устанавливается влияние работ немецкого психолога Макса Нордау — «В пойсках за истиной (Парадоксы)», «Вырождение», «Новые парадоксы» — на формирование философских и художественных идей писателя. Замятин принял идеи Нордау: «один и тот же факт допускает множество взаимно противоположных толкований»; «для человека, стремящегося к истине, главное наслаждение заключается не в обладании ее», а в ее поисках, и использовал их при анализе различных общественных и культурных явлений. Термин «психическое вырождение», примененный Нордау при анализе произведений русских и европейских писателей, Замятин в середине 1920-х гг. использовал для характеристики современной советской литературы. Для решения проблем — «художник и власть», «личность и масса», «культура и государство» писатель воспользовался мыслью Нордау: «для людей с сильно выраженной индивидуальностью, неудержимо стремящихся к полному развитию своих сил» нет места в деспотических государствах.
Впервые исследуются философские и социологические работы, повлиявшие на становление мировоззрения Замятина, в частности статьи «Собирание человека» А.А.Богданова и «Вопросы морали и М.Метерлинк» А.В.Луначарского (1904); книги «Маркс и Ницше» М.Фалькенфельда, «Анархизм и социализм» Д.Галеви, «Индивидуализм и социализма В.К.Агафонова (выпущены в 1906 г.).
В параграфе втором— «К.Маркс и Ф.Ницше в жизнедискурсе Е.Замятина» — исследуются идеи немецких мыслителей, повлиявшие на формирование мировоззрения писателя.
Интерес Замятина к различным социалистическим теориям, в т.ч. к учению К.Маркса, был обусловлен кругом его общения в Политехническом институте и его участием в общественном движении в период осени 1905— 1906 гг. Внимание к идеям Ф.Ницше, столь естественное в России в начале XX в., подкреплялось особенностью характера Замятина — «страстью к одиночеству», и «скептическими самодельными настроениями», как заметил сам писатель. В декабре 1916 г. Замятин писал С.А.Венгерову, что идеи Маркса и Ницше осели на «частоколе» его скептицизма в виде «изрядно ере-тизированной пыли», но их влияние на последующее его творчество оказалось более существенным, чем в тот момент казалось ему самому. Имена Маркса и Ницше будут часто упоминаться в статьях Замятина 1920—1930-х гг.
В учении Маркса Замятин принял его экономическую часть — об этом свидетельствует, в частности, его трактовки произведений Г.Уэллса, но категорически отверг тезис о том, что наука, искусство, литература — лишь надстройка на экономических отношениях. Близкой Замятину оказалась критика Марксом веры утопистов в силу мысли и творческой идеи для достижения социального прогресса. «Марксистская философия не ограничивается узкоклассовым подходом к искусству»,— подчеркивал он,— «Маркс искал путей не к благоденствию пролетариата, а к благоденствию человечества, человека вообще». Замятин спорил с теми, кто в Советской России пытался провести «твердую» марксистскую линию в художественном творчестве, и утверждал, что творчество «стандартизировать нельзя».
В диссертации впервые устанавливается, что Замятин был достаточно хорошо знаком с трудами Ф. Ницше «По ту сторону добра и зла», «Человеческое, слишком человеческое. Книга для свободных умов». Явные и скрытые цитаты из этих работ обнаружены в письмах Замятина 1906 г. Влияние Ницше на творчество писателя не ограничивалось простым цитированием его поэтических формул: оно не прослеживается на уровне лексических и фразеологических совпадений. Осмысление идей немецкого философа происходило во взаимодействии притяжения и отталкивания, в парадоксальном соединении тезисов, которые у Ницше или не связаны между собой, или противоречат друг другу.
Замятин разделял взгляды Ницше на причины трагического противоречия устремлений индивидуума и сверхличного начала, создающего предел для полной реализации личности. Так же, как для Ницше, для Замятина невозможен путь выхода из кризиса, если он ведет к добровольному, сознательному растворению личной воли человека в сверхличной воле (будь то Бог, монарх, государственная идеология, общественная или политическая
доктрина).Но Замятин категорически отвергает предложенный Ницше культ сверхчеловека, преодоление им морали и права.
Замятин, так же, как Ницше, сохранит враждебное отношение к ортодоксально^ христианству, которое уничтожило здоровую, жизненную радость земного бытия. Замятин тоже считал, что никакая философская система не может целиком войти в жизнь; процесс поиска истины всегда ценнее, чем борьба за ее воплощение. У Ницше писатель, вероятно, заимствовал формулы «мечтателя» и «еретика»: этический идеал писателя, «любовь к завтра», восходит к идее «любви к дальнему» Ницше. В концепции «философского синтетизма» Замятин развивал тезис Ницше о равноценности «двух путей» познания действительности — логического дискурса и интуиции.
Из одиннадцати заповедей Ницше Замятин в своей жизни следовал двум — «не подчиняться ни одному религиозному обряду», «предпочесть изгнание невозможности говорить правду».
В диссертации утверждается, что в повестях «Уездное», «На куличках» (1913—1914) и «Островитяне» (1917) присутствуют отголоски идей статьи A.A. Богданова «Собирание человека». Эту статью Замятин законспектировал еще в августе 1906 г. Конспект не был озаглавлен Замятиным, что ранее не позволило исследователям атрибутировать источник. Несмотря на то, что конспект отразил лишь часть содержания работы А.Богданова, можно утверждать, что именно данная философом характеристика первобытного мышления — «жизнь без познания стихийна, власть природы над нею безраздельна» легла в основу содержания повестей Замятина «Уездное» и «На куличках»; а идея о специализации мышления в результате профессиональной специализации человека, и идея «бессознательного усвоения человеком „механической концепции природы"», ведущего к превращению человека в «автоматический механизм»,— последовательно проведены Замятиным в повести «Островитяне». Утопическая идея Богданова об искусственном «уменьшении человеческого опыта» для достижения равенства и создания «гармонической личности», представленная с ироническим подтекстом, присутствует в романе «Мы» как главная задача Единого Государства.
В параграфе третьем — «Личность и масса. Человек и технический прогресс. Культура и государство» — рассматриваются центральные темы творчества писателя. «Английский опыт» убедил Замятина в том, что технический прогресс и государство, соблюдающее законы, еще не гарантируют счастья человеку. Счастье человека Замятин связывал с присущим каждому индивиду стремлением к свободному выбору дальнейших путей движения. Детальное знание уклада русской провинциальной жизни (и английский опыт тоже) привело Замятина к убеждению, что масса людей не любит свободы, не выносит самого состояния свободы и предпочитает, чтобы выбор за них был сделан кем-нибудь другим.
В понятие «масса» Замятин вкладывал то же содержание, что Ф.Ницше и А.Блок, а позднее — испанский философ Х.Ортега-и-Гассет, который оп-
ределил массу как множество людей — «без особых достоинств». Понятие масса из количественной характеристики становится «общим социальным признаком человека без индивидуальности, ничем не отличающимся от другого, безличного типа». Замятина интересовали психологические трансформации индивидуального сознания и его превращения в массовое.
Центральная тема фельетонов, политических сказочек и литературно-критических выступлений Замятина в 1917—1921 гг.— это критика попыток новой власти ограничить права и свободы личности, насаждения уравнительного принципа в материальной и духовной жизни, жестокого подавления инакомыслия. В попытках новой власти «остричь все мысли под нулевой номер, одеть всех в установленного образца униформу, обратить еретические земли в свою веру артиллерийским огнем» Замятин видит продолжение старых деспотических традиций в мировой истории. Современную эпоху писатель считает периодом «подавления личности во имя масс»: «Война империалистическая и война гражданская — обратили человека в материал для войны, в нумер, в цифру».
В диссертации впервые устанавливается, что Замятин разрабатывает проблемы «личность и масса», «художник и власть», «культура и государство» под непосредственным влиянием А.Блока, в процессе повседневного общения с поэтом в издательстве «Всемирная литература», Секции Исторических картин Петроградского отделения Наркомпроса, на репетициях пьес В.Шекспира в Большом драматическом театре. Это общение позволило писателю соотнести с позицией поэта многие положения своей концепции творческой личности, проверить жизнеспособность собственных идей законами другой поэтической системы.
В диссертации рассматриваются взгляды писателя на утопию. Замятин понимал «утопию» как «мечту об истинной и справедливой жизни», как форму социальной критики, и полагал, что движение человеческого общества будет осуществляться по пути воплощения научной утопии в жизнь. Как научные утопии Замятин рассматривал и социалистические теории. В условиях воплощенной утопии («социализм уже перестал быть утопией») необходима новая утопия,— считал Замятин. Эту функцию утопического ума позднее социолог Карл Манхейм назовет функцией «провоцировать коллективную деятельность с целью поколебать действительность». Как прямое следствие утопического мышления Замятин трактует террор. Индивидуальный террор имеет ту же природу, что и государственный,— это попытка изменить действительность, не сообразуясь с реальностью сегодняшнего дня.
Отношение Замятина к социализму было сложным, неоднозначным: он употребляет слово «социализм» в двух значениях — социализм как научное учение, научную утопию — и в таком значении социализм не вызывает его неприятия. Замятин с сочувствием анализирует взгляды Г.Уэллса на социализм — потому что социалистические взгляды английского фантаста не предполагают политических переворотов, свержений, разрушеш1Й. В дру-
гом значении выступает «социализм», когда Замятин характеризует строй Советской России — такой социализм он принять не может, т.к. «он увеличивает сумму человеческих страданий» и «осуществляет свои задания как египетские пирамиды на крови миллионов».
Рассказы Замятина на религиозные темы: «О святом грехе -— Зенице-деве» (1917), «Сподручница грешных» (1918), «О том, как исцелен был инок Эразм» (1920), «О чуде, происшедшем в Пепельную среду» (1924) и пьесу «Огни св. Доминика» исследователи традиционно рассматривают как критику христианских представлений.
В начале 1900-х гг. Замятин отошел от религии и в последующие годы отрицательно относился к русской ортодоксальной церкви, так же, как и к ортодоксальному католичеству. Замятин с недоверием относился к трансцендентному, как только оно принимало вид оформившихся институтов. Вместе с тем, он никогда не участвовал в антиклерикальной государственной политике.
Религию Замятин рассматривал как составляющую культуры, ее развитие происходит по тому же универсальному закону, что и все в мире. В развитии всякой религии он различал три стадии — пророческую («христиане в катакомбах»), апостольскую (христиане «проповедуют открыто, но они борются тайно, они не победили»), церковную («христиане силой, мечом, кострами, тюрьмами начинают спасать насильно. Христос обращается в Великого Инквизитора. »).
Религиозную и церковную тематику писатель использовал для разрешения иной проблемы — личность и власть. В пьесе «Огни св. Доминика» он затронул «глубокие вопросы человеческой души», выявляя ее «искания и противоречия».
В параграфе четвертом — «Теория „философского синтетизма"» — впервые дается ее целостный анализ.
Теория «философского синтетизма» Замятина включает философское и эстетическое обоснование художественного течения «неореализма», оригинальную систему взаимодействия различных видов искусств, концепцию творческой личности, вопросы психологии творчества и вопросы восприятия читателем литературного произведения.
Пути нового искусства, в представлении Замятина, равноценно сочетают художественные и философские аспекты и опираются на традицию недогматического мышления. Писатель допускает преемственность отдельных элементов художественного и философского мышления, когда они способны адекватно отразить суть современной эпохи. Опору на безусловные ценности, накопленные философией и искусством, преемственность и характер заимствований он понимает не как прямое перенесение их из прошлого в настоящее, а как появление нового сплава, который станет художественным эквивалентом эпохи.
Теория «философского синтетизма» складывается постепенно, отдельные положения ее содержатся в статьях и рецензиях, выступлениях писателя, в его лекциях и многочисленных набросках 1918—1926 гг. В истории Замятин выделяет статические и динамические эпохи, каждой из них свойственна своя литература — статическим эпохам соответствует литература реалистического типа (детальное описание, детальный психологический анализ, большой роман): художник воспринимает явление как реальную и прочную вещь и не в состоянии установить «уравнение движения жизни». В динамический период «аналитический» процесс сменяется «синтезирующим, интегрирующим процессом»: художник уже не устанавливает детали жизни, но может уловить и построить «уравнение движения» жизни.
В теории словесного искусства Замятин, опираясь на новые концепции пространства и времени, на теорию «энтропии», на практику современной живописи, формулирует принципы художественной изобразительности, которые впоследствии получат широкое распространение в мировой литературе. Для преодоления монистического подхода к изображению человека в мире, для решения основного вопроса метафизики о соотношении «субъекта и объекта», познающем «я» в познаваемом мире, Замятин предложил новую нарративную стратегию — «не рассказывать о явлении», а «показывать его» со всех сторон, измерять его в разных системах координат. Исходя из тезиса — связь познающего «я» и познаваемого мира осуществляется только через психологию, Замятин утверждает,, что язык художественной прозы должен быть не «реальным, фактическим языком», а «художественно преломленным, выражающим душу среды, языка».
Главные типические черты нового искусства, по Замятину,— отход от реализма и быта, быстро движущийся, фантастический сюжет, сгущение в символике и в красках (вместо детального описания предмета — только «синтетический признак его»), концентрированный, сжатый язык, выбор слов с максимальным коэффициентом полезного действия, широкие обобщающие выводы, элементы философии, врастающие в «художественный организм» произведения.
Формула искусства, предложенная Замятиным,— «уравнение бесконечной спирали», «винтовая лестница в Вавилонской башне», путь аэроплана, «кругами поднимающегося ввысь»,— предполагала, что на смену неореализму придут новые течения в литературе, так же как возникнут новые направления в искусстве.
Для выражения концепции миссии творческой личности Замятин использовал многочисленные формулы — «пророк» (с философской точки зрения, он борется за «вечное завтра» и к «сегодняшнему» относится с отрицанием), «романтик» или «Дон-Кихот науки и искусства» (с точки зрения психологии, писатель — «подлинный, живой человек»), «скиф» (художник должен находиться в бесконечном движении). В процессе мучительных поисков выкристаллизовывается формула: высокая «ересь» — главное качест-
во творца. С точки зрения идеологии, считает Замятин, всякий творец должен быть еретиком, преодолевать все, что окаменело и застыло, превратилось в догму. Понятие «еретика» у Замятина суммирует представление о главном предназначении человека — вечный мятеж во имя обновления и совершенствования бытия. В середине 1920-х гг. писатель уточняет концепцию «творчества как еретичества», проверяет ее жизнеспособность новой социокультурной ситуацией. Во времена исторических сдвигов, резких социальных сломов творец должен работать как «матрос на мачте», откуда видны «айсберги и мальстремы, еще не различимые с палубы». По отношению к себе — писатель должен производить постоянную переоценку ценностей. Общество требует от писателя признания установленных ценностей, писатель же должен изображать жизнь «неправильно», по-своему, он обязан создавать «новую социальную ценность».
Механизм научных и художественных открытий Замятин связывал с редкостным соединением у творцов аналитических способностей с синтетической способностью разбираться с помощью научных методов в самых мелких фактах и «талантом к широким обобщениям», одновременно смотреть на мир и «в микроскоп и в телескоп», видеть «и атом и вселенную». Второе необходимое условие для научного и художественного открытия — страсть творца к своей идее, «великое, божественное сумасшествие», когда человек «ради этой идеи жертвует наслаждениями и благами жизни», когда идея становится «всем содержанием его бытия». Замятин утверждал, что любой гениальный ученый, философ, писатель, поэт не может быть понят своими современниками, так как он говорит о «завтра».
Теория «философского синтетизма» не была воспринята современниками, ее значение для современного искусства и путей дальнейшего развития литературы не было даже в малой степени оценено и в Советской России, и критикой русского зарубежья. Отдельные положения теории Замятина «ученики» Замятина — М.М.Зощенко, Л.Н.Лунц, В.А.Каверин и др. использовали в литературной практике.
Произведения советской и мировой литературы Замятин рассматривал исходя из положений «философского синтетизма» — эта теория дала фундамент его литературно-критическому творчеству, она воплотилась в его рассказах и эссе 1920—1930-хх гг., в романе «Мы».
В третьей главе — «Модель тоталитарной культуры в романе „Мы"» — исследуется восприятие романа в 1920-е гг. в России, в 1920-е — 1950-е гг. за рубежом; дается анализ современных исследований центрального произведения писателя; детально исследуется воплощенная в романе художественная модель тоталитарной культуры.
Роман «Мы» — самое читаемое произведение Евгения Замятина. По нему судят о мировоззрении писателя, его творческом методе и художественной манере. В литературе о творчестве Замятина представлен широкий диапазон трактовок романа и самые различные его оценки: «утопия», «роман-
предупреждение», «метаутопия», «дистопия», «роман идей», «роман-эмблема», «психологический роман»; исследователи называют «Мы» «наиболее масштабным произведением писателя» и в то же время отмечают, что все в романе «статично, единично, поверхностно», роман «композиционно несуразен, читается с трудом». Существование таких противоречивых оценок и трактовок доказывает, что смысл романа и его жанровая природа остаются неразгаданными.
Роман «Мы» был впервые напечатан в России в 1988 г., затем неоднократно переиздавался в сборниках произведений Замятина, а также под одной обложкой с романами О.Хаксли «Прекрасный новый мир» и Дж.Оруэл-ла «1984», включался в антологии научной фантастики и утопической литературы, в начале 1990-х гг. вошел в учебные курсы средних школ и высших учебных заведений гуманитарного профиля.
Текст романа, как и многие другие запрещенные ранее произведения писателей, историков, философов, ученых, читатели получили как бы «извне», как неизвестный, «чужой» для данной культуры текст. Роман Замятина был искусственно предан забвению и вернулся к читателю в иную эпоху. Произведение оказалось включенным в сцепление совершенно иных социокультурных обстоятельств, чем те, которое существовали в период его создания. Поэтому роман следует изучать как «забытое» произведение.
В «забытом» произведении с течением времени значение образа «выветривается»: «образ перестает находить себе применение, т.е. просто не существует, как образ, вследствие незнания конкретных условий, к которым образ был вначале прикреплен» (А.Л.Бем). Анализ такого произведения с позиции самостоятельной значимости и самодостаточности текста (такая «методология имплицитно включает в себя знание о писателе и его эпохе, но отстраняется от него как доминанты исследования») не дает плодотворного результата. Для анализа «забытого» произведения отправной точкой могут стать биографический и литературный контекст, включение произведения в творческий путь автора.
Исследование романа «Мы» только в литературном контексте 1920-х гг. не принесло плодотворных результатов, вероятно, потому, что это произведение Замятина явилось новой моделью литературной техники, а также потому, что сам литературный контекст этой эпохи недостаточно изучен: многие произведения русских писателей вернулись в отечественную литературу в конце 1980—1990-х гг., и их исследование началось одновременно с изучением творчества Замятина; некоторые произведения писателей русского зарубежья до сих пор не опубликованы в России.
Воссоздание творческих намерений автора романа «Мы» осложняется отсутствием авторской рукописи романа и подготовительных материалов к нему, немногочисленностью высказываний Замятина о своем произведении, а также небольшим числом содержательных оценок его современников.
В параграфе первом — «Роман „Мы" в социокультурной ситуации 1920х гг.» — исследуется восприятие этого произведения в начале и конце 1920х гг.
Неоднократные попытки писателя в 1920-х гг. опубликовать роман в Советской России не реализовались,— с текстом были знакомы немногие литераторы и знакомые Замятина. При анализе их оценок следует учитывать, каким текстом пользовался рецензент — полной рукописью произведения или воспринимал на слух отдельные его главы. В 1923—1924 гг. отдельные главы «Мы» читались на литературных вечерах., в кругу друзей и знакомых.
Негативная реакция А.К.Воронского была связана с резкими различиями в ценностных ориентациях автора романа и рецензента, во взглядах на задачи нового искусства. Попытки Ю.Н.Тынянова и В.Б.Шкловского рассмотреть роман «Мы» с формально-эстетической стороны не прояснили смысл произведения и его идейно-художественное своеобразие. Точные трактовки Я.В.Брауна, Р.В. Иванова-Разумника, В.А.Каверина, И.Г.Эрен-бурга были в значительной степени обусловлены тем, что они, во-первых, были знакомы с творческими замыслами Замятина и, во-вторых, разделяли его позицию по отношению к политике государства в области культуры.
Вторая, не менее широкая «волна» обсуждения романа «Мы» в советской печати 1929—1930 гг. была связана с так называемым «делом Пильняка и Замятина». Эта критическая кампания, тщательно спланированная партийными функционерами, была направлена не только против Пильняка и Замятина, но также против Всероссийского Союза писателей. Авторов романов «Мы» и «Красное дерево» вынуждали покаяться в том, что они не выразили свой протест против публикации их произведений изданиями русской эмиграции. В ходе кампании «был отработан» совершенно особый тип литературно-критической «дискуссии», свойственный именно советской эпохе и родственный показательному судебному процессу (А.Ю.Галушкин). Это была «первая в истории русской культуры широко организованная кампания не против отдельных литераторов или текстов только, а против литературы в целом и ее автономного от государства существования» (Л.Флейшман). В дискуссии приняли участие литературоведы и критики, литературные организации, типографские и издательские работники, рабочие корреспонденты, не знакомые с текстом романа «Мы». Характеристики романа «Мы» — памфлет против социализма, «пасквиль на коммунизм», и «клевета на советский строй», «низкий пасквиль на социалистическое будущее» носили явный политический характер и искажали смысл произведения.
В параграфе втором— «Восприятие идейромана „Мы" за рубежом» — освещена история переводов и изданий романа «Мы» за рубежом. При жизни писателя роман дважды издавался в США, печатался в Чехословакии, во Франции. В 1952 г. нью-йоркское «Издательство имени Чехова» впервые опубликовало полный текст романа на русском языке. С этого издания в 1950—1970-е гг. роман впервые переводился на многие европейские языки
— датский, итальянский, норвежский, финский; вновь был переведен и издан в США и во Франции, впервые издан в Англии. В странах бывшего социалистического лагеря Венгрии и Польше был издан лишь в 1989— 1990 гг., после выхода романа в СССР.
Анализ опубликованных откликов на роман «Мы» за рубежом свидетельствует, что и там он воспринимался неоднозначно. В среде русской эмиграции к нему отнеслись прохладно, охарактеризовав его как вещь занятную, но и только: от писателя ждали более страстного и прямого обличения советской власти. Редкие исключения составили отзывы Д.П.Святополк-Мирского — «философский роман о будущем», «его слава не ограничится Россией», или Г.П.Струве, считавшего, что писателю удалось в наибольшей степени предсказать историю.
Издание романа «Мы» в 1952 г. было осуществлено после того, как в мире был прочитан роман «1984». Книга Дж.Оруэлла заслонила значение романа «Мы», его идейное и художественное своеобразие. Роман был встречен с интересом социологами и историками, включен в пласт «утопической-антиутопической» литературы и даже введен в курсы истории Советской России. Западные историки, стремившиеся понять суть советской политической системы, не раз обращались в своих работах к роману.
В параграфе третьем — «Роман „Мы" в социокультурной ситуации конца 1980-х — начала 1990-х гг.» — рассматриваются различные точки зрения на роман исследователей в России и за рубежом.
Публикация романа «Мы» в СССР вызвала широкий общественный резонанс и стимулировала интерес ученых к личности его автора. Вслед за западными коллегами, отечественные историки и социологи включили роман в пласт «утопической-антиутопической» литературы. Споры исследователей о том, к какому поджанру утопической литературы отнести этот роман, продолжаются. В учебных курсах роман «Мы» представлен в разделе «Антиутопия». Такое восприятие было обусловлено не столько самим произведением, сколько «приспособленностью общества» к воздействию произведения, «склонностью общества к определенной сфере ценностей» и «присущим ему способом восприятия» (Я.Мукаржовский).
Схематичное определение романа как антиутопии родилось в результате выделения в романе только части текста, одной из его составляющих, только нескольких идей из множества других. Оно заслонило от читателя многообразие идей романа, полисемантичность образов, стилевую пластичность этого произведения. Объявление Замятина «родоначальником жанра антиутопии» заслонило его тесную родственную связь с другими литературными и философскими традициями в русской и мировой культуре.
Ключом к истолкованию романа могут служить отдельные высказывания Замятина о своем произведении. На первый взгляд они кажутся противоречивыми: «злейший роман», «самая моя шуточная и самая серьезная вещь», «сигнал о двойной опасности, угрожающей человеку, человечеству:
от гипертрофированной власти машин и гипертрофированной власти государства». Проблема взаимоотношений личности и коллектива, личности и государства, «вставленная в утопическую, пародийную рамку, взятая в виде reductio ad absurdum одного из возможных решений, является основой всего моего романа».
В свете теории «философского синтетизма» Замятина и его взгляда на современный роман («роман как индивидуальная поэтическая номинация» — картина мира глазами писателя) высказывания автора о «Мы» не противоречат друг другу. «Злейший роман» может означать то, что в нем следует искать отклик на реальные исторические события; «серьезная вещь» — то, что в нем затронуты важные для автора вопросы бытия; «шуточная вещь» подразумевает экспериментальную форму произведения, попытку осуществить на практике постулаты теории «философского синтетизма». Наблюдая, как современники слишком узко, тенденциозно оценивали роман, писатель подчеркнул, что «утопическая, пародийная рамка» отразила лишь часть содержания поставленной в нем проблемы, лишь один из возможных вариантов ее решения.
Исследователям предстоит скрупулезно изучить, насколько автору удалось осуществить свои намерения.
Неоднократно отмечалось, что в романе «Мы» пересеклись различные линии русской и европейской литератур — «от Гоголя до А.Белого, от Свифта до А.Франса, Г.Уэллса»; были установлены реминисценции, ведущие к Ф.М.Достоевскому, Вл.Соловьеву, А.М.Ремизову, отмечены скрытые цитаты из произведений П.Н.Флоренского. В подходах к роману сложилась определенная традиция рассматривать ту или иную идею романа как реакцию на определенную систему взглядов, как полемику с той или иной социальной, научной или художественной теорией. Роман рассматривали как полемику писателя с концепцией личности, предложенной российским футуризмом, как отклик на произведения В.В.Маяковского. Идеи романа возводились к полемике с теорией «богостроительства» и «богоискательства» М.Горького и A.B.Луначарского, с тэйлористской доктриной организации труда и машинизации и ее российской версией в работах А.А.Богданова и А.А.Гастева.
Историки, социологи, психологи по-прежнему рассматривают произведение Замятина как ту или иную в неэстетическую ценность — социальную, этическую или интеллектуальную. Литературоведы обращаются к его эстетическим ценностям, исследуют язык, синтаксис, композицию или отдельные образы и лейтмотивы.
Между тем, роман «Мы» может быть рассмотрен как комплекс эстетических и внеэстетических ценностей. Этот подход, сформулированный чешским лингвистом и философом Я.Мукаржовским, может быть использован при анализе романа «Мы». Сложная структура романа, разветвленность его смысловых уровней, полисемантичность образов, присутствие в нем множе-
ства литературных и внелитературных источников требуют не формального (синтагматического), а семантического анализа — он позволяет раскрыть структуру содержательности произведения, его основной «смыслообразую-щий принцип», способ авторского проникновения в действительность.
В параграфе четвертом исследуются исторические и автобиографические источники романа «Мы», который самым тесным образом связан с авторской точкой зрения на революцию и политику советского государства в области культуры.
Установление связей романа с автобиографическим и историческим контекстом позволяет исследовать творческие намерения автора, тем более, что все издания романа «Мы» в России и за рубежом печатались без авторского предисловия.
К автобиографическому подтексту романа и историческим реалиям, отраженным в нем, исследователи уже неоднократно обращались. Были установлены связи между отдельными элементами числовой структуры романа и событиями 1917 года, в образе Благодетеля отмечалось портретное сходство с В.И. Лениным. Тем не менее биографы писателя с недоверием относились к свидетельству историка и экономиста Н.П.Полетики, которому Замятин в середине 1920-х гг. объяснил, что «Великий благодетель человечества» — это Ленин, а «не какой-нибудь фантастический персонаж».
В диссертации впервые устанавливается, что одно из выступлений Ленина 1920 г.— речь, посвященная третьей годовщине Октябрьской революции, произнесенная на торжественном заседании Пленума Московского совета рабоче-крестьянских и красноармейских депутатов, Московского комитета РКП(б) и МГСПС могла не только подсказать автору заглавие романа, но и послужила источником для некоторых идей и образов. В этой речи вождя язык новой власти, на котором она говорила со своими гражданами, получил свое законченное воплощение. В речи Ленина местоимение «мы» повторяется на 5 страницах текста 64 раза (его производное «нас», «наш», «нам» и т.д.— 43 раза), причем 18 раз с местоимения «мы» начинается фраза. Местоимение «мы», как правило, сопровождают глаголы «знаем», «знали» (11 раз), «побеждаем» или «победили» (10 раз), многократно повторяются глаголы и глагольные формы — «можем», «должны», «уверены», «были правы», «сильны и прочны». «Мы» в сочетании с перечисленными глаголами приобретает функцию внушения слушателям главной идеи речи — на ближайшие годы все должны проникнуться «трудовым энтузиазмом», «волей к труду», «задачей борьбы с мелкими единицами», которым привычно «эгоистической направление», нужно приучить «разрозненную массу» «одиночек-хозяев» к «общей солидарной работе», «рассчитать все, что у нас есть», «разделить, как это нужно», «совместно провести борьбу во имя определенной идеи». Оратор назвал текущий момент «гигантской победой» и в финале своей речи утверждал: «мы победим еще более твердо и прочно, чем во всех прежних, кровавых битвах».
В таком контексте заглавие романа становится выражением процесса перестройки индивидуального сознания одиночки, с присущим ему эгоистическим началом, в коллективное, подчиненное идеологии тоталитарного государства. По строю речи Ленина Замятин угадал строй и ход его мышления и претворил их в художественные образы.
Материалом для романа могли стать и необнародованные идеи Ленина о судьбе искусства в новом государстве. От Ю.П.Анненкова, который рисовал Ленина в 1921 г., Замятин, вероятно, узнал о разговорах, которые художник вел с вождем в перерывах между сеансами — тогда Ленин высказал идею о «вырезании» искусства после того, как его роль в пропаганде «будет сыграна», и пояснил, что лозунг «ликвидировать безграмотность» вовсе не означает «стремление к нарождению новой интеллигенции».
Ленинская идея о «вырезании» искусства согласуется с развернутым в заключительной части романа «Мы» сюжетом прижигания Х-лучами «узелка фантазии». После избавления от «центра фантазии» главный герой романа, автор дневника, начинает говорить на языке власти: «мы победим»; немногословный финал романа ассоциируется и даже дословно совпадает с финалом речи Летит к третьей годовщине Октября.
Возможно, только в связи с образом Ленина раскрывается один устойчивый лейтмотив романа. Сочетание «Двухсотлетняя война» не только указывает на время, прошедшее со времени реформ Петра I, и возраст Петербурга и, таким образом, устанавливает географические координаты пространства Единого государства. Образ «Двухсотлетней войны» имеет еще одно вре-меннуе значение, которое раскрывается только при обращении к другим произведениям Замятина: в рецензиии на журнал «Грядущая Россия» (1921) и в статье «О сегодняшнем и современном» (1924) Замятин назовет «столетием» — реальные семь и десять лет. Таким образом, условные двести лет могут означать период, прошедший со времени первой русской революции. В диссертащш устанавливается, что весной 1906 г. Замятин в Лебедянской ссылке интересовался материалами Объединительного съезда РСДРП (10— 25 апреля, Стокгольм), на котором фракция большевиков призвала использовать «отчаянный опыт революции» 1905 г. и начать борьбу за новую революцию. В документах, подготовленных Лениным для этого съезда, в его резолюциях и статьях по итогам съезда, опубликованным в первой ежедневной большевистской газете «Волна» неоднократно повторялся лозунг «доведения революции до конца», задача «вырвать власть» у самодержавия. В «Докладе об объединительном съезде РСДРП. Письмо к петербургским рабочим» (выпущена отдельной брошюрой в июне 1906 г.) Ленин писал: «Мы большевики, все же будем целиком и единогласно голосовать за такую резолюцию, в которой будет признан и рекомендован пролетариату захват власти по типу Конвента». На съезде обсуждались вопросы об аграрной программе и отношении РСДРП к Думе и парламентским формам борьбы. Несмотря на то, что на съезде по большинству вопросов были приняты
резолюции, предложенные меньшевистской фракцией, большевики в последующие годы осуществляли в партийной работе те задачи, которые сформулировал Ленин.
В таком автобиографическом и историческом контексте могут быть объяснены эпизоды, связанные с Двухсотлетней войной,— голод в Едином государстве преодолен, потому что война между городом и деревней завершилась установлением диктатуры пролетариата и крестьянства, и реальные противоречия между ними, по мнению власти, устранены. Д-503 называет казнь нумера, преступившего государственный закон (Единую Норму) «воспоминанием о крестных — днях-годах — Двухсотлетней Войны» и одновременно «величественным праздником победы всех над одним, суммы над единицей». Здесь можно усмотреть скрытую отсылку автора к выступлениям Ленина 1906 и 1920 г. одновременно. Больничный коридор, напоминающий герою о «подземельях», в которых «спасались во время Двухсотлетней войны», ассоциируется с коридором в тюрьме (несколько месяцев зимой — весной 1905—1906 гг. Замятин провел в одиночной камере в Доме Предварительного заключения, за чтением книг и изучением английского языка).
У исследователей романа возникают сомнения в возможности установления связей между биографией писателя, историческими реалиями и текстом произведения — их останавливает необычная форма романа — он написан в «фантастически остраненном, доходящем до гротеска стиле» (Й.-У .Петере).
Несмотря на то, что Замятин закончил роман к лету 1922 г., а предисловие к нему — в декабре 1922 г., он неоднократно повторял, что роман написан в 1920 г. И вряд ли такой хронологический сдвиг в датировке можно объяснить попыткой Замятина «прикрепить роман к эпохе „военного коммунизма", предусмотрительно сделанной „в целях защиты от критических выпадов современников"» (А.Ю.Галушкин). Скорее это можно объяснить намерением автора отослать будущего читателя к историческому контексту романа, указать на его реальные источники. К источникам романа можно также отнести и последовавшие за речью Ленина 6 ноября 1920 г. выступления А.В.Луначарского, Н.И.Бухарина, Ю.М.Стеклова и др. государственных и политических деятелей в газетах «Правда», «Известия», «Красная газета». Заголовки газетных статей — «Собирание человека», «Дети — резервы революции», «Порядок из хаоса», «Ближе к массам», «Помня об октябре 1917 года, соберем силы, ударим и победим», которые сегодня кажутся фантастическими, отражали реалии политической и общественной жизни. Связь между историческими реалиями и образами в романе не казались современникам столь отдаленной,— ведущий критик 1920-х гг. А.К.Воронский почувствовал злободневность романа.
В параграфе пятом роман «Мы» исследуется как комплекс философских и культурологических идей; рассматривается, каким образом в нем представлены тоталитарное общество и тоталитарная культура.
Дискуссии о смысле и жанровой природе романа «Мы», начатые в 1920е гт., продолжаются в наши дни и, вероятно, будут продолжаться в будущем. Причину этого следует искать в «сложном построении романа», в отсутствии дополнительной авторской инстанции, с которой могли бы быть предприняты изображение и оценочная характеристика внешнего мира и пишущего субъекта. Как заметил французский культуролог М.Фуко, «исчезновение автора в литературе — это событие, которое, начиная с Малларме, без конца длится»: «всевозможными уловками, которые пишущий субъект устанавливает между собой и тем, что он пишет, он запутывает все следы, все знаки своей особой индивидуальности». Форма «фиктивного дневника» позволяет персонажу романа без посредства автора обращаться к читателю. В ряде случаев текст Д-503 можно прочитать как автобиографическое признание автора.
Многие идеи романа, художественные образы останутся нерасшифрованными, если не включить это произведение в контекст идей всего творчества Замятина. Смысл высказывания Д-503 о том, что он пишет дневник не для будущего, а для прошлого, будет понятен только при обращении к историософским идеям писателя,— «история поднимается вверх кругами», будущие поколения неизбежно пройдут ту точку развития, которая для автора дневника является настоящим и вскоре станет прошлым.
Как один из способов исследования романа швейцарский литературовед Й.-У.Петерс предложил прочитать его в качестве «многоголосного и незавершенного диалога протагониста с самим собой и своим окружением». Этот подход осуществил немецкий исследователь Р.Гольдт: он соотнес роман с подлинными дневниковыми свидетельствами первых двух десятилетий советской власти и рассмотрел текст романа как «психологический эксперимент». Сопоставление поведения персонажа Д-503, его рефлексии на страницах дневника на собственные поступки и на внешнюю реальность, с реальными дневниками людей позволило Р.Гольдту убедительно доказать, что модель поведения главного героя романа вполне соответствует поведению реальных людей в Советской России, начиная с конца 1920-х гг., и сделать вывод о том, что роман «Мы» можно считать произведением нового психологического реализма.
Роман Замятина, как справедливо отметила социолог В.А.Чаликова, «не просто образ сложившегося общества», это «изображение того момента в его циклическом движении, когда пришел час нового взрыва». Нужно добавить к этому тезису, что новый взрыв не следует понимать как взрыв социальный — это, скорее, психологический взрыв. Слом канона классической утопии, «утопических рамок» романа достигается введением психологической линии, соединением в романе прежде не соединявшихся жанров — утопии и романа-исповеди (романа-дневника). Образ Д-503 — это художественная проекция идейных колебаний русской интеллигенции в отношении к новой государственной идеологии и практике общественного строительства
в тот ее момент, когда каждому предстоит сделать свой личный выбор. Перед Д-503 стоит вопрос, будет ли он участвовать в новом государственном перевороте, который приведет к новым жертвам и разрушениям, или подчинится, «приобщится» к новой государственной идеологии и к новой культурной политике.
Главный смысл романа — не в сатире на новый общественный строй, не в осуждении его, а в художественном раскрытии всех его потенций и последствий для личности. Замятин воспринимает этот строй как возможный момент в историческом процессе.
В персонаже Д-503 Замятин изобразил новый исторический феномен, важное звено в общей и единой цепи исторического развития. А.Белый в романе «Петербург» изобразил тот период истории России, когда хаос, анархия и террор одержали победу над порядком, покоем и гармонией. Замятин представил художественную картину мира в тот момент, когда порядок, организация и регламентирование государством всех сторон человеческой жизни одерживают верх над хаосом, над иррациональным, над человеческой природой. В тот момент, когда З.Фрейд пытался понять природу иррациональных масс и искал метафору для определения лидера этих масс, Замятин стремится понять психологическую природу этого явления.
В конце 1990-х гг. роман «Мы» многие отечественные, европейские и американские исследователи стали рассматривать в более широком, чем прежде, контексте научных теорий, философских и культурологических идей XX в. Интерес к нему в разных странах мира связан с осознанием читателями опасности такого общества, где личность угнетена, разрушена, где у ниверсализируются идеи и веры, где происходит рационализация культуры •— процессы, ведущие к крушению гуманизма, к разрушению культуры.
В заключении диссертации подводятся итоги исследования и намечаются возможности его использования.
Основное содержание диссертации и ее главные положения изложены автором в следующих публикациях:
1. Рукописное наследие Евгения Ивановича Замятина / РЫБ; Предисловие и комментарии М.Ю. Любимовой [7,5 п. л.]; Сост. и подготовка текста совместно с Л.И.Бучиной.— СПб., 1997.— 568 с. (Рукописные памятники. Вып. 3. Ч. 1— 2). Авторский текст 7,5 п. л.
2. «Милая Мила Николаевна. » Письма Е.Замятина к жене (1918—1923 гг.) / Подгот. текста, / вступ. ст. / и примеч. // Искусство Ленинграда.— 1990.— № 10.— С. 90—100. Авторский текст — 0,4 п. л.
3. «Милая Мила Николаевна. » Письма Е.Замятина к жене (1918—1923 гг.) / Подгот. текста и примеч. // Искусство Ленинграда.— 1990.— №11.— С. 94— 104. Авторский текст — 0,3 авт л.
4. Е.И.Замятин в годы первой русской революции (Из писем Замятина 1906 г.) // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры в собраниях и архивах 1 lib. История России XIX—XX веков: Сб. науч. тр. / ГПБ — Л., 1991,— С. 97—107. 0,6 п. л.
5. Е.И.Замятин и Б.А.Пильняк: Материалы к биографиям // Источниковедческое изучение памятников письменной культуры: Сб. науч. тр. / РНБ.— СПб., 1994,— С. 98—108. 0,7 авт л.
6. Евгений Иванович Замятин. 1884—1937—1994: Однодневное благотворительное литературно-эпистолярное приложение [к вечеру «Ловец человеков» — Евгений Иванович Замятин 25 апреля 1994 г. в Санкт-Петербурге в Российской национальной библиотеке] / Санкт-Петербургский фонд культуры; [Вступ. ст.], подгот. материалов, публ. и комменг.— СПб., 1994.— [10] с. 0,7 п. л.
7. О Петербургских повестях Бориса Пильняка // Борис Пильняк: опыт сегодняшнего прочтения (По материалам науч. конференции, посвященной 100летаю со дня рождения писателя) / ИМЛИ им. М.Горького РАН.— М., 1995.— С. 55—62. 0,5 пл.
8. Из эпистолярного наследия Евгения Замятина / Подгот. текста, публ. и комменг. // Кредо.— 1995.— № 10/11.— С. 88—94. Авторский текст — 0,3 п. л.
9. Из дневников Г.О.Куклина 1926—1928 гг. / Предисл., публ. и примеч. // Рукописные памятники: Публикации и исследования. Вып. 1 / РНБ.— СПб., 1996.— С. 156—194. Авторский текст— 1,1 п. л.
10. «Санкт-Петербург» Сергея Горного / Предисл. и публ. // Петербургский текст: Из истории русской литературы 20—30-х гг. XX века: Межвузовский сб.: Под ред. В.А.Лаврова / СПбГУ — СПб., 1996 — С. 147—172. Авторский текст — 0,3 п. л.
11. Замятин Е.И. Борис Григорьев / Публ. [и примеч.] // Всемирное слово.— 1996.— № 9.— С. 70. Авторский текст — 0,1 п. л.
12. «Высылка отсрочена до особого распоряжения. »: Документальные штрихи к биографии Евгения Замятина // Всемирное слово.— 1996,— № 9.— С. 71—73. 0,8 п. л.
13. О законе художественной экономии, фабуле и о новых концах. Е.Замятин — сценарист французского фильма «На дне» // Russian Studies: Ежекварталь-ник русской филологии и культуры.— 1996.— Т. 2, № 2.— С. 375—385. 0,9 п. л.
14. Евгений Иванович Замятин: 1884—1937 // Russian Studies: Ежеквартальна« русской филологии и культуры.— 1996.— Т. 2, № 2.— С. 321—322. 0,2 п. л.
15. Ф.Сологуб и Е.И.Замятин. Переписка / Вступ. ст., публ. и комменг. совместно с А.Ю.Галушкиным // Неизданный Федор Сологуб / Под ред. М.М.Павловой и А.В.Лаврова.— М, 1997.— С. 385—394. Авторский текст — 0,4 п. л.
16. Письма Б. Д. и Е.Г.Григорьевых к Е.И. и Л.Н.Замятиным га собрания Бах-метевского архива / Публ. и комменг. совместно с И.А. Доронченковым // Russian Studies: Ежеквартальник русской филологии и культуры.— 1997.— Т. 2, № 3.— С. 354—367. Авторский текст — 0,3 п. л.
17. Евгений Иванович Замятин: 1884—1937: Каталог выставки.— /РНБ; [Концепция выставки], сост. совместно с П.В.Дмитриевым, Л.И.Шишовой, Н.Н. Школьным и др.— СПб., 1997.— 36 с. Авторский текст — 1 а л.
18. Эпистолярное наследие Евгения Замятина как источник по истории русского театра 20-х гт. // Первая научная конференция «Театральная книга между прошлым и будущим»: Доклады и сообщения / РГБИ.— М., 1997.— С. 134— 144. 0,6 п. л.
19. «Я был влюблен в революцию. » И Новое о Замятине: Сб. материалов под ред. Л.Геллера. М., 1997,— С. 56—71. 0,8 п. л.
20. Международная тучная конференция «Рукописное наследие Е.И.Замятина. Проблемы изучения и публикации» // Информационный бюллетень РБА.— № 8,— СПб., 1997,— С. 244—249. 0,4 п. л.
21. Международная научная конференция «Рукописное наследие Е.И.Замятина. Проблемы изучения и публикации» // Информация РНБ.— 1997.— № 3.— С. 1—7. 0,4 п. л.
22. Чириков Евгений Иванович// Русские писатели. XX век: Библиогр. слов.: В 2 ч,— М., 1998,— Ч. 2,— С. 553—556. 0,7 п. л.
23. Блок иЕ.И.Замятин. Диалог о культуре и государстве. // Труды Музея истории Санкт-Петербурга. Вып. V. Музей-квартира А.Блока: Материалы научных конференций.— СПб., 1999.— С. 115—129. 0,9 п. л.
24. Замятин Е.И. Я боюсь: Литературная критика. Публицистика. Воспоминания / Подгот. текста МЮ.Любимовой [5 п. л.] совместно с А.Ю.Галушкиным.— М., 1999.— 343 с.
25. Международная научная конференция «Евгений Замятин и культура XX века» / Информация РНБ.— 1999.— № 11,— С. 1—8. 0,5 п. л.
Общий объем авторского текста — 20,3 п. л.
Изд. лицензия № 020246 от 7.05.97. Подписано к печати 18.04.2000. Формат 60x84/16. Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 2,0. Уч. год. л. 2,0. Тираж 100 экз.
Издательство Российской национальной библиотеки, ОП. 191069, Санкт-Петербург, Садовая ул., 18.
Оглавление научной работы автор диссертации — доктора культурол. наук Любимова, Марина Юрьевна
Глава 1. Биография Е.И. Замятина. Опыт научной реконструкции.
§ 1. Источниковедческая база биографического исследования.
§ 2. Автобиографии Е. Замятина. Мифы и умолчания.
§ 3. «Жизненный стиль» ч творческая манера
Глава 2. Философские взгляды и культурологические воззрения Е.И. Замятина. 1
§ 1. Идеи М. Нордау, A.A. Богданова и
A.B. Луначарского в творчестве Е. Замятина.
§ 2. К. Маркс и Ф. Ницше в жизнедискурсе
§ 3. Личность и масса. Человек и технический прогресс. Культура и государство.
§ 4. Теория «философского синтетизма».
Глава 3. Модель тоталитарной культуры в романе «Мы».
§ 1. Роман «Мы» в социокультурной ситуации
§ 2. Восприятие идей романа «Мы» за рубежом.
§ 3. Роман «Мы» в социокультурной ситуации конца 1980-х - начала 1990-х гг.
§ 4. Исторические и автобиографические источники романа «Мы».
§ 5. Тоталитарное общество и его культура в романе «Мы».
Введение диссертации 2000 год, автореферат по культурологии, Любимова, Марина Юрьевна
Актуальность темы исследования «Творческое наследие Е.И. Замятина в истории культуры XX века» определяется необходимостью на современном этапе развития гуманитарных наук разработки нового подхода к осмыслению и интерпретации творческого наследия «забытых» деятелей отечественной культуры и воссоздания целостной картины русской культуры первых трех десятилетий XX века. При этом особенно важным представляется анализ «узловых периодов» в истории культуры, отмеченных чертами переходности, кризисности, сменой социокультурных доминант, а также изучение «ключевых» фигур, чье творчество сосредоточило в себе центральные философские и культурологические идеи эпохи.
Евгений Иванович Замятин (1884-1937) - крупный русский писатель, оставивший заметный след не только в отечественной, но и в мировой литературе XX века. Его роман «Мы» получил широкое международное признание. «Влияние Замятина на другие литературы, может быть, сильнее, чем любого другого писателя. "Мы", несомненно, переживет другие книги того же жанра», - отмечал в 1963 г. авторитетный английский литературовед Эдвард Браун