тухачевский - Самое интересное в блогах
Товарищ Сталин, я Хрущёв и всегда был Хрущёвым!
Однажды, на заседание Политбюро, Сталин вошёл в зал и сразу же направился к нам. Подошёл, ткнул пальцем Хрущева в плечо и спросил:
- Товарищ Сталин, я Хрущёв и всегда был Хрущёвым.
- Нет, вы не Хрущёв, – он всегда так резко говорил, – вы не Хрущёв.
И назвал какую-то польскую фамилию.
- Что вы, товарищ Сталин, моя мать ещё жива… Завод стоит, где я провёл детство и работал… Моя родина Калиновка в Курской области…
- Это мне сказал Ежов.
Ежов стал отрицать. Сталин сейчас же призвал в свидетели и позвал Маленкова. Он сослался, что Маленков ему рассказал о подозрениях Ежова, что Хрущёв не Хрущёв, а – поляк».
Выходит, Сталин знал об истинном происхождении Хрущева, который всю жизнь притворялся «деревенским дурачком». О польском происхождении Никиты Сергеевича также знали Ежов и председатель совета министров СССР Маленков.
Никита Сергеевич Хрущев очень гордился своим крестьянским происхождением и тем, что с малых лет он трудился в шахте и на заводе. Однако среди высшего руководства СССР ходили слухи, что Хрущев на самом деле происходит из класса эксплуататоров и имеет польские корни. В 1938-1939 глава НКВД Берия проводит зачистку партийного и силового аппарата от людей, которых поддерживал ранее репрессированный Ежов.
Под «прицел» всесильного наркома попало, и высшее руководство Украинской республики, где первым секретарем партии был Никита Сергеевич Хрущев. Особое внимание НКВД уделила биографии партийных лидеров и их истинному происхождению. Как выяснилось глава обкома Днепропетровской области, и лучший друг Хрущева Задионченко родился не в семье бедного украинского батрака. Его отцом оказался еврей по фамилии Зайончик, который был богатым ремесленником и активистом еврейской социалистической партии.
Второй друг Никиты Сергеевича глава НКВД Украины Успенский выдавал себя за сына лесника, а на самом деле отцом чекиста был известный черносотенец и купец Александр Успенский.
Для разработки Хрущева чекисты отправились на его родину в село Калиновка Курской области. Оказались, что своего земляка местные жители называют не сыном бедного крестьянина, а незаконнорожденным ребенком польского помещика Александра Гасвицкого. Мать Никиты Сергеевича работала у него домработницей, а сам поляк от своего ребенка не отказывался. В 1914 году Гасвицкий откупил сына от армии и отправил Хрущева с рекомендательным письмом в Юзовку (Донецк) к своему старому другу немецкому промышленнику Киршу. Хрущев утверждал, что работал шахтером, однако известная записка Молотова со словами, что им так и не удалось разыскать шахту, в которой тот трудился. На самом деле будущий руководитель СССР работал у Кирша управляющим поместья и к рабочему классу отношения не имел.
Выяснилось, что на родине Хрущёва, в селе Калиновка Курской области, все местные жители называли Никиту Сергеевича (а также его сестру) незаконнорожденным сыном местного помещика – поляка Александра Гасвицкого (старинный польский род, перешедший на службу российскому царю в 1670-е годы). Мать Никиты, Ксения (Аксинья) работала в услужении у этого помещика. Гасвицкий помогал своим детям, пробовал учить Никиту, но безрезультатно – тот оказался неспособен к усвоению знаний. Помещик затем откупил Никиту от армии – в 1914 году тому было 20 лет, но на Первую мировую он так и не попал. Затем Гасвицкий написал рекомендательное письмо своему знакомому в Юзовке – помещику немцу Киршу, и семейство Хрущёвых переместилось на новое место. Никита работал у Кирша в команде управляющих поместьем, но и тут в силу природной тупости ему не удалось ничем себя проявить.
Наполовину поляк, чего с него возьмешь? Они же тупые!
А не причастен ли Хрущов, как и Тухачевский, к поражению Красной армии в Польше?
Тухачевский из смоленских дворян. Смоленские дворяне десятилетиями после возвращения города в Россию не хотели вливаться в русское дворянство, считали себя выше по родовитости, считали себя польскими дворянами.
ВЧК в борьбе с польским террором
Историк Илья Ратьковский о противостоянии ВЧК с польской разведкой в начале 20х годов XX века.
Польша к 1920 году имела хорошую разветвленную сеть агентов в Советской России – до 10 тысяч человек. Против советского государства вели борьбу всеми средствами, которой противостоял ВЧК.Чего хотели поляки?Какие подрывные операции могли быть организованы представителями Польши?Что могло помешать Тухачевскому взять Варшаву?Как чекисты противостояли польской угрозе?
PS. На эту же тему могу порекомендовать хорошую книгу покойного Мозохина и Сафонова "Особый отдел ВЧК против польской разведки".
Блог проекта Культурология.Ру: Кто покушался на Сталина в 1937 году, и стало ли это событие причиной массовых репрессий
Репрессии, вошедшие в историю как «массовый террор», достигли кульминации и перешли на новый запредельный уровень после расстрела восьмерых руководителей – верхушки военного командования страны. Не просто руководителей военных округов и управлений, а тех, кто прошел гражданскую войну, революционеров, имеющих колоссальный боевой опыт, и все это накануне Второй Мировой войны. Несмотря на огромную историческую и политическую роль этого события, оно вошло в историю как самая жестокая веха репрессий. Так что же так разозлило Сталина и, почему он принялся уничтожать тех, с кем еще вчера делал революцию и строил социализм.
История и археология: Был ли Тухачевский на самом деле антисталинским заговорщиком, и Почему вождь спешил с расстрелом
В ночь на 12 июня 1937-го исполнен расстрельный приговор по так называемому делу Тухачевского (в официальной трактовке - «военно-фашистский заговор в РККА»). Правда, уже через 20 лет Военной коллегией Верховного суда СССР прежнее решение было отменено с прекращением производства за отсутствием преступления в действиях приговоренных. Но точки над «i» расставлены лишь юридически. В историческом контексте вопросов стало только больше. А был ли заговор военных? А применял ли Тухачевский химоружие против своих же соотечественников? А так ли ценен и прогрессивен был Тухачевский-военачальник? И была ли реальная почва под его кулуарным прозвищем «красный Бонапарт»…
Маршал Тухачевский
Почему застрелилась жена маршала Тухачевского, и за что расстреляли любвеобильного офицера
Одним из самых противоречивых советских военачальников считается маршал Тухачевский. Причем колебания мнений историков весьма широки. Репрессированного маршала называют как неумным ретроградом, так и гениальным провидцем, при этом аргументация в каждом случае убедительная.
Изложение платформы правых носило скользкий характер
Интересные показания Бухарина о поездке Карахана в Берлин, где кулуарно обсуждались возможные сценарии договоренности с немцами, если бы в СССР удалось свергнуть Сталина.Ключевой проблемой было то, что немцы требовали от заговорщиков территориальных уступок, а те были готовы пойти только на экономические.
Собственноручные показания Н.И. Бухарина. Сентябрь 1937 г.
О контрреволюционной организации правых в Средней Азии я имею сообщить следующее.
В 1933 г. я поехал в отпуск в Северную Киргизию, на Тянь-Шаньский хребет, причем проездом был в Ташкенте и во Фрунзе. Уехал я в отпуск, предварительно давши согласие на созыв конференции и одобряя, вместе с другими участниками правого центра, основные установки т<ак> н<азываемой> рютинской платформы, о чем я подробно говорил в своих предыдущих показаниях, данных мною следствию. В Ташкенте я жил некоторое время на квартире А. Икрамова[1] и, если не ошибаюсь, несколько дней на даче ЦК Узбекистана, куда меня отвозил А. Икрамов. Последнего я давно знал, ибо он был еще одним из моих слушателей в Свердловском университете в старые (относительно) времена. Как раз в данный период, т.е. ко времени моего пребывания в Ташкенте, в Казахстане (не в Узбекистане), благодаря головотяпской политике Голощекина[2], было массовое разорение казахов, чрезвычайная смертность, голодовка, и толпы беженцев шли из Казахстана куда глаза глядят, в том числе в Узбекистан и, в частности, в Ташкент. В связи с этим явлением, которое как факт было у всех на устах, у меня с Икрамовым и начались политические разговоры, от обмена беглыми репликами до более длительных бесед. При этом Икрамов, возмущаясь политикой Голощекина, в более мягкой форме касался общеп артийной линии, политики партийного руководства, высказывал ту мысль, что одно не может быть оторвано от другого, и что, следовательно, в самой линии партии есть органический порок, раз она в таком объеме приводит к столь чудовищным результатам: за Голощекина, мол, отвечает Политбюро. Я, с своей стороны, не только не возражал Икрамову, но продолжал развивать эти мысли и обобщать их и в общей форме, в конце концов, рассказал Икрамову об установках правого центра. Подробно я, помнится, не говорил, так как все же не знал Икрамова столь близко, а, с другой стороны, по всем его высказываниям мог сделать заключение о том, что он в основе своих взглядов придерживается правой ориентации.
На обратном пути или в следующем году – я теперь этого не могу вспомнить – Икрамов, между прочим, упоминал о правой ориентации Файзуллы Ходжаева[3], хотя находил его чрезмерно-правым и не скрывал своих лично-неприязненных отношений к Файзулле как человеку, сделанному из другого теста. Такого рода личные отношения, однако, не мешали их договоренности в основных политических вопросах. Мне вспоминается, что в этом же контексте он, кажется, говорил о Зеленском, которого к тому времени уже не было в Средней Азии и о котором он говорил в plusquamperfectum’е, и о ком-то из крупных националов, может быть, о Рыскулове.
Во Фрунзе, на даче ЦК Сев<ерной> Киргизии, где я пробыл пару дней, по вечерам бывали игры (биллиард, подкидные дураки, etc.), и приезжали националы-киргизы, в том числе был и Абдуррахманов[4]. С Абдуррахмановым у меня не было разговора, но он был настроен ворчливо-оппозиционно, как – в точности я не могу сказать. Вскоре он был арестован, как я от кого-то слышал, в связи с найденным у него дневником троцкистского содержания – так ли это, я не знаю. Когда я возвращался с Тянь-Шаня и ехал снова через Фрунзе, во Фрунзе приехала комиссия ЦК, во главе с Антиповым, вместе с которым приехал и Бауман. Мы ездили однажды вместе на охоту, но политических разговоров здесь не было: Антипов не был в единственном числе, и я о его миссии не расспрашивал, но как будто его приезд имел какое-то отношение к делу об Абдуррахманове.Мне известно было также, что в это время во Фрунзе был правый А.П. Смирнов ("Фома"), но я с ним не виделся. Возможно, что он, с своей стороны, виделся с какими-либо националами.
В 1936 году я ездил в отпуск и на Памир, и в Северную Киргизию. Ехал я снова через Ташкент. На этот раз я не мог остановиться у Икрамова, т.к. он до моего приезда в Ташкент выехал оттуда в отпуск в Сочи или еще куда-то, хотя я послал на его имя телеграмму о своем приезде. Получил ли он эту телеграмму или нет, я не знаю, так как вообще его не видал (за исключением Пленума ЦК, с которого я был взят). Меня отвезли на уже упоминавшуюся мною дачу ЦК Узбекистана, под Ташкентом, где в то время жил один из секретарей ЦК, Цехер[5].Оттуда я ездил на день или на два в одно курортное местечко ( у меня вылетело из головы его название, хотя его я прекрасно знал, это всем известное в Ташкенте место). Там жил в то время и Ф. Ходжаев, который, узнав о моем приезде, пригласил меня на обед. Был я у него, если не ошибаюсь, дважды, и в одно из этих посещений имел с ним довольно длительный разговор.
Разговор этот имел три оси, если память мне не изменяет:
1. Я рассказывал о своей заграничной поездке,2. теоретизировал насчет проблемы Европа-Азия,3. беседовал о политике.
Два первых пункта для следствия не представляют интереса: это был разговор на тему о кризисе капиталистической культуры, о восточных влияниях (Индия, арабы, Китай), о тибетско-индусской медицине, об истории с точки зрения национальных культур и т.д., все в теоретическом разрезе и большом историческом плане.
Что же касается третьего пункта, то я должен прежде всего заметить, что с Файзуллой Ходжаевым я вообще говорил первый раз в жизни. Я, разумеется, знал его шапочно-партийно, знал его физиономию по линии развития в Азии вообще и т.д., знал, наконец, со слов Акм<аля> Икрамова о его настроениях (см. выше). Но сам я более или менее серьезно встретился с ним первый раз и поэтому не мог пускаться в особые откровенности. Поэтому с моей стороны изложение платформы правых носило скользкий и все же недостаточно конкретный характер. Если я не ошибаюсь, речь шла о могущих развернуться событиях, о массовой борьбе и т.д. без названия вещей своими именами, хотя по этим псевдонимам и можно было составить себе представление, о чем шла речь, как о перспективе. Ф Ходжаев, с своей стороны, напирал на тенденцию независимости. Я легко возражал, говоря лишь о гарантиях более свободного подбора национальных кадров и т.д. Тем не менее, повторяю, общий язык был, в конце концов, найден, и мной была обещана поддержка аспирациям Файзуллы. Поэтому уместно здесь говорить об организационно-политической связи.После этого я уехал на Памир и вскоре должен был оттуда вернуться из-за болезни своего спутника, С.А. Ляндреса[6]. Ехал я снова через Ташкент, но здесь видел только Цехера, во Фрунзе говорил по телефону с Белецким и уехал на Иссык-Куль. Там видел предсовнаркома Сакеева (или Исакеева), о политике с ним не говорил, а на обратном пути я страшно спешил и вылетел из Ташкента на самолете, снова увидавши только Цехера.
Таким образом, из лиц, кои в той или иной мере относятся (кроме меня самого) к разбираемому вопросу, следует назвать:
Икрамова,Ф. Ходжаева,Абдуррахманова (?),Зеленского,Рыскулова,Антипова,А. Смирнова (Фому),
После возвращения Карахана у меня было три весьма беглых разговора:
1) с М.П. Томским,2) с А.С. Енукидзе,3) с Л.М. Караханом.
С Томским разговор состоял в том, что он весьма коротко сказал, что Карахан ездил и что, в общем, немцы не настаивали на территориальных уступках (как результат). Я довольно резко протестовал против самого факта посылки, без предварительного точного уговора, на что Томский пожал плечами и бросил фразу вроде: "Ты всегда, когда доходит до дела, протестуешь, тебе бы только узоры чертить". Расстались мы довольно холодно, но я все же с Томским из-за этого не порвал.
Разговор с Енукидзе, кажется, был у него на квартире, куда я забежал на несколько минут. Диалог был следующий:
— Как это вы послали Карахана без уговора?— Мне Томский сообщал, что он может ехать.— Ведь ты же, вероятно, знал, что я, по меньшей мере, сомневался в целесообразности переговоров вообще? Ты же знал от Томского, что я решительно возражал против троцкистских методов?— Но Томский говорил, что если без территорий, то говорить можно.— Что же привез с собой Карахан?— Да в общем дело идет об экономических уступках, и в случае войны, и в случае мира.— Значит, Карахан уже дал себя связать?
Тут Енукидзе отвечал очень нечленораздельно, краснел и волновался, но точной картины я у него не получил: понял только, что Карахан, очевидно, не отличался достаточной твердостью, как это всегда с ним бывало в сфере "дипломатических" переговоров.
Через некоторое время я на Кремлевском дворе встретил и самого Карахана.
— Л.М.! Скажите, кто вас посылал в сущности?— Енукидзе.— От чьего имени?— От вас всех.— Вы разве не знали, что у нас большие сомнения в этом вопросе?— Даже не слышал. Я думал, что есть вполне определенная линия.— Что же у вас, однако, вышло?— Обсуждали два варианта: во время войны немцы за мир требуют бóльших уступок (главным образом, речь идет о поставках сырья, горючего и концессиях); а если без войны мы пойдем к власти, то объем уступок меньше.
Далее Карахан заметил, что, в сущности, речь шла не о конкретном соглашении, а о "соглашении насчет принципов соглашения", причем самое соглашение должно было бы быть детально выработано уже в соответствующий момент.
— А как же вы стали обсуждать вопрос о соглашении во время войны? Не думаете ли вы, что здесь кое-что зависит и от того соотношения сил, какое будет к тому времени? Чего вы спешили? Что вам, указка Троцкого вас что ли подгоняла?— Да нет, хоть немцы и ссылались систематически на "господина Троцкого". Но от этого вопроса нельзя было уйти, раз пошли на переговоры.
Таким образом, из этого беглого разговора с Караханом я вывел такое заключение:
1) что речь шла о соглашении по поводу будущего соглашения;2) что обсуждались два варианта;3) что взамен за заключение мира немцы потребовали бóльших экономических уступок;4) что Карахан на это согласие дал;5) что – хотя соглашение о соглашении и получилось более приемлемое, чем "по Троцкому", – но что и на Карахана, и на Енукидзе, и на Томского наскоки Троцкого, аргументирующего от "дела, дела и дела", к сожалению, очевидно, производят известное впечатление. Несмотря на то, что сам я с крайне тяжелым чувством относился к самому факту переговоров и имел серьезнейшие политические опасения, даже после всего этого я со всем этим не порвал (и потому несу ответственность), надеясь и тут, что дело как-нибудь "образуется". Конечно, все эти субъективные переживания и даже соответствующие соображения ни в малой степени не уничтожают самого факта, о коем идет речь.
Ответ После возвращения Карахана у меня был разговор c Томским, Енукидзе и Караханом.Томский мне сказал, что Карахан ездил и что, в общем, удалось достигнуть принципиального соглашения с немцами на условиях, гораздо более приемлемых для нас, правых. Когда я стал спрашивать его более конкретно, он сказал, что речь идет, прежде всего, об экономических уступках, что, несмотря на все козырянье "г-ном Троцким" со стороны немцев, вопрос о территориальных уступках ликвидирован (в отрицательном смысле). Бегло Томский сказал также о том, что немцы настаивали на разрыве договоров с Францией и Чехо-Словакией . На мой вопрос, что же ответил им Карахан, Томский заявил не особенно определенно, что Карахан якобы дал согласие на это, считая, однако, что здесь можно будет немцев надуть, ибо необходимо иметь не одну клавишу в этих политических комбинациях. [Томский мне успел также сказать, что, по его мнению, перенести КИ, в крайнем случае, и можно было бы, например, в какую-нибудь из скандинавских стран, что это даже имело бы, по его мнению, и хорошую сторону, ибо ликвидировало бы взгляд на КИ как простое орудие с-с-с-ровской политики и обеспечило бы большую маневренность нового правительства.]
*Воп<рос>. Как это надо понимать?
Отв. По общему мнению членов центра* рвать договоров *с Францией и Чехо-Словакией не следует*, ибо нужно оставить за собой возможности противопоставления Германии других держав, что игра на противоречиях между державами и впредь должна оставаться принципом большой международной политики, что иначе *уже после нашего прихода к власти* станет на очередь в новой форме германски-империалистическая опасность. Томский успел также сказать мне, что обсуждалось два варианта: случай, когда новое правительство организуется во время мира, и случай, когда оно организуется во время войны, причем для последнего случая немцы требуют бóльших экономических уступок (главным образом, речь шла о поставках сырья, горючего и о концессиях. Так как меня все время мучила мысль об опасности и недопустимости переворота во время войны (см. выше), то я спросил Томского, как же мыслится в этой связи механика переворота. Он сказал , что это – дело военной *организации, которая должна будет открыть фронт немцам.* На это я ему сказал, что раз уже заварена такая каша, то при этой ситуации *нам придется отдать под суд* виновников *поражения на фронте.* *В таком случае нам удасться[7] увлечь за собой массы, играя патрио* тическими лозунгами. ) может стать совершенно реальной. Весь разговор с Томским произвел на меня очень тяжелое впечатление.>
*Лично я имел в виду, что этим самым, то есть осуждением виновников поражения, можно будет изба<ви>ться попутно от тревожившей меня бонапартистской опасности (Тухачевский, например).*
Из очень беглого разговора с Енукидзе (у него на квартире) и с Караханом (на кремлевском дворе) я могу вспомнить, что Енукидзе говорил о каких-то своих связях в немецких кругах, подтверждал также информацию Томского. [То же и Карахан, причем я узнал от последнего, что ему, Карахану, ничего не было известно относительно внутренних разногласий по поводу переговоров с немцами вообще, а я ругался, что и он, и Енукидзе, очевидно, поддаются влиянию авантюристской позиции Троцкого.]*б Он рассказывал, что у него существуют личные связи в немецких правительственных кругах издавна. В свое время Енукидзе виделся в Берлине с Штреземаном, а в дальнейшем в каждый его приезд в Берлин встречался с государственными деятелями. Это продолжалось и после гитлеровского переворота.
Разговор с Караханом был очень короткий. Он подтвердил мне уже сказанное Томским. Помню только, что от него я узнал, что немцы требуют не только разрыва с Францией и Чехословакией, но и заключения военного союза с Германией. б*
По поводу соглашения с Германией я имею показать следующее, в дополнение к моим предыдущим показаниям от 14/VI-37.Как сказано там, я лично предупреждал , *что при варианте соглашения с Германией* в случае *прихода нашего к власти во время* войны, соответствующие переговоры *с немцами* вел. Об этом я знаю от Томского и из разговоров с Енукидзе и Караханом.Здесь необходимо сделать известное отступление для того, чтобы была понятна база карахановских переговоров.
Внутри правых – независимо от разногласий в этой последней среде – было все же настроение, оформленное как определенное политическое мнение, которое шло вразрез с установками троцкистов вообще и Троцкого – в особенности. Троцкий и троцкисты считали возможным и допустимым далеко идущие территориальные уступки. Мы же полагали, что о территориальных уступках не может быть и речи. Это разногласие стоит в очевидной связи с тем, что троцкисты, как мы полагали, были слепы во всем том, что касается массовых настроений: это было видно буквально на всех вопросах, связанных с обсуждением и решением тактических проблем, это же сказалось и на данном вопросе.
Мы, в противоположность Троцкому, ясно видели гигантский рост советского патриотизма, который (рост) стоял в связи с реальным ощущением прироста мощи, силы, зажиточности широких масс. Необычайная популярность сталинского лозунга о том, что мы не отдадим ни одной пяди нашей советской земли, являлась в наших глазах совершенно очевидным показателем этого растущего патриотизма. Поставить себя против этого лозунга, это – как бы хитроумно ни были здесь политические расчеты – означало бы наверняка изолировать себя от масс целиком и навсегда, заранее обеспечить свое поражение, провозгласить полную безнадежность всех своих планов. Именно в связи с этим я говорил Радеку, что Троцкий только компрометирует и себя, и других, заходя в своих переговорах далеко за пределы всего политически допустимого.
Отсюда, в конце концов, у правых стала складываться мало-помалу такая концепция: при соглашении с германским фашистским правительством нельзя говорить о территориальных уступках ни в коем случае; можно говорить об уступках финансовых, торгово-коммерческих, концессионных (тарифы при торговых договорах, цены, условия кредитования, контингенты сырья и т.д.) Из сообщения М.П. Томского я понял, что в общем основой переговоров Карахана с немцами и были именно эти установки.
РГАСПИ Ф.17, Оп. 171, Д.427 Л. 66-73
Нельзя не отметить скользкую манеру изложения Бухарина, который всячески принижает свою роль во всем происходившем через постоянное подчеркивание того, что он обо всем знал, но на словах был против и участвовал "в шутку" и "чтобы посмотреть, чем все закончится". Мопед не мой.Упомянутого в начале показаний Голощекина (славного не только провальной политикой коллективизации в Казахской ССР, но и расстрелом семьи бывшего царя) расстреляли в 1941 году. При Хрущеве реабилитировали.Некоторых виновников поражения Красной Армии в начале войны действительно расстреляли - в первую очередь это коснулось командования Западного фронта во главе с Павловым. Разумеется, уже не по тем причинам, по которым виновников будущего поражения хотели расстрелять заговорщики. Ну а с бонапартизмом Тухачевского также разобрались (но не так, как хотели правые), причем занятно, что Бухарин и Ко, также опасались заговора военных, которые перехватят у них власть, поэтому и мысли о том, что военных конечно надо использовать для захвата власти, но от наиболее опасных лучше потом избавиться.