Ключевые слова: эпиграф, посвящение, «Евгений Онегин», рамочный текст, заголовочный

1 Компоненты заголовочного комплекса находятся в сильной позиции и играют важную роль для интерпретации текста. В статье подробно рассматриваются эпиграф и посвящение. Семантическая структура эпиграфа в миниатюре моделирует сложную смысловую структуру романа в целом. Анализ посвящения показывает наличие в арсенале пушкинской поэтики приема, условно названного нами приемом этической «легитимизации». The components of headline complex are in strong position and play the important role for interpreting the text. Epigraph and initiation are considered in details in the article. Semantic epigraph structure in miniature prototypes the complex semantic structure of the novel as a whole. The initiation analysis shows the presence in the arsenal of Pushkin s poetics the device, conditionally named the device of ethical «legitimization» by us. Ключевые слова: эпиграф, посвящение, «Евгений Онегин», рамочный текст, заголовочный комплекс. Keywords: epigraph, dedication, Eugeny Onegin, frame text, headline complex. Начало романа «Евгений Онегин» у многих читателей обычно связывается со строкой «Мой дядя самых честных правил». Однако, как известно, этой строке, кроме эпиграфа к первой главе, предшествуют заглавие произведения, эпиграф к роману и посвящение. Все названные компоненты «начала» текста в совокупности именуются заголовочным комплексом, который призван установить контакт между читателем и книгой в целом. Заголовочный комплекс создает определенную установку восприятия произведения. Оставить его без внимания значит лишиться возможности глубинного понимания произведения. Компоненты рамочного комплекса, как известно, находятся в сильной позиции и играют важную роль для интерпретации текста. Заглавие является безусловным «полюсом автора»: оно то в ясной, конкретной форме, то в завуалированной всегда выражает «основной замысел, идею, концепт создателя текста» [3. C. 126]. Именно заглавие более всего формирует у читателя предпонимание текста ( Vorverstandnis термин Г.-Г. Гадамера), становится первым шагом к его интерпретации, намечает смысловую доминанту произведения. Оно может сообщать о тематическом составе произведения, поднятых проблемах, главных героях. Л. С. Выготский в области семантики выделяет ситуации возможной «эквивалентности смысловых единиц различного объема», своеобразие которых заключается в «преобладании смысла слова над его значением». Ученый отмечает также некоторую эквивалентность заглавия всему тексту: «первое в известной степени замещает собой всю полноту второго». Разумеется, выбор Пушкиным названия романа и имени главного героя не может быть случайным ( «Я думал уж о форме плана / И как героя назову»). Этим выбором определяются «жанровая природа текста и характер читательского ожидания. Включение в название не только имени, но и фамилии героя, притом не условно-литературных, а реально-бытовых, возможно было лишь в относительно небольшом круге жанров,

2 ориентированных на современное содержание и создающих иллюзию истинности происшествия» [7. C. 271]. Первое, что видит читатель после заглавия «Евгений Онегин. Роман в стихах», это эпиграф на французском языке (приводим на русском языке): «Проникнутый тщеславием, он обладал сверх того еще особенной гордостью, которая побуждает признаваться с одинаковым равнодушием как в своих добрых, так и дурных поступках, следствие чувства превосходства, быть может, мнимого. Из частного письма». Впервые как эпиграф ко всему произведению он появился в 1833 г., в первом отдельном издании «Евгения Онегина» (в публик а- ции 1825 г. он относился только к первой главе). Помета «извлечено из частного письма», конечно же, фиктивная, автор текста Пушкин. При сравнении различных изданий романа находим разночтения в переводе следующих сочетаний: «проникнутый тщеславием исполненный тщеславия», «обладал сверх того еще особенной гордостью еще более отличался того рода гордыней обладал особого рода гордыней», «побуждает признаваться заставляет признаваться», «следствие чувства превосходства вследствие чувства превосходства», «быть может мнимого быть может воображаемого» [8-10]. Ясно, что, если бы сам Пушкин перевел эпиграф с французского языка на русский, таких разночтений бы не было. Но он этого не сделал (хотя вряд ли можно допустить, что эпиграф оставлен без перевода для появления разночтений). Эпиграф, как известно, имеет фиксированное положение между заглавием и текстом и представляет собой явный авторский знак, указывающий читателю путь к возможной интерпретации текста. Однако рамочные компоненты в некоторой степени способствуют сужению возможного диапазона истолкований текста (но вовсе не предполагают только какое-то одно толкование). Выступая как «обогащенное заглавие» [5. C. 174], эпиграф, как и другие компоненты заголовочного комплекса, «выполняет прогнозирующую функцию»: может указывать достаточно однозначно на основную тему (или идею) произведения и в какой-то мере на ее решение в тексте, сообщает об «ожидаемых сюжетных ходах, о характерах главных героев, о времени или месте действия, об эмоциональной доминанте» [6. C. 108]. Эпиграф соотносится с последующим текстом как целым: его связность с текстом, как правило, чисто семантическая. Но одновременно эпиграф это и текст в тексте, обладающий собственной семантикой и образной структурой. По первоначальному плану роман Пушкина должен был открываться другими словами [9. C ], первые слова эпиграфа звучали мягче: «Pas entierement exept de vanite (Не вполне свободный от тщеславия )». В конечном счете, «Пушкин решил ужесточить эту своеобразную формулу тщеславия своего героя и к тому же поставить ее в начале фразы, ибо первые слова книги суть ее камертон. Французский эпиграф, предваряя пушкинский роман, задавал ему европейскую тему в ее высшем развитии и в изощренном до парадоксальности психологическом выражении» [2. C. 796]. Эпиграф пушкинского романа в стихах действительно выразителен: сложная и затейливая конструкция свидетельствует о сложности его внутреннего содержания. Отметив, что тщеславный, обладающий особенной гордостью герой равнодушно признается в своих как добрых, так и дурных поступках, автор указывает на причину такого поведения: оно является следствием «чувства превосходства». Однако после данного утверждения парадоксальным образом (с точки зрения логики построения мысли) ставится под сомнение сама реальность этого чувства: «быть может мнимого». При этом возможно двоякое читательское восприятие: слово «мнимого» может относиться как к слову «чувство», так и к слову «превосходство» (возникает вопрос: что же является мнимым субъективное чувство героя или же объективная реальность его превосходства над другими?).

3 Нам представляется, что сложная семантическая структура эпиграфа в миниатюре моделирует сложную смысловую структуру романа в целом. Уже первая строфа первой главы романа ( «Мой дядя самых честных правил») возвращает к эпиграфу с точки зрения героя: его внутренний монолог свидетельствует о привычке равнодушно признаваться (хотя бы себе самому) «в дурных» поступках («Вздыхать и думать про себя:/ Когда же чорт возьмет тебя!»). Не меньшей сложностью отличается текст посвящения, которое не только помещает произведение в определенный культурно-исторический контекст, но и приоткрывает завесу тайны над личностью его создателя, позволяет «взглянуть на автора как на реальное лицо со своей особой судьбой» [6. C. 109]. Посвящение к П.А. Плетневу: Не мысля гордый свет забавить, Вниманье дружбы возлюбя, Хотел бы я тебе представить Залог достойнее тебя, Достойнее души прекрасной, Святой исполненной мечты, Поэзии живой и ясной, Высоких дум и простоты; Но так и быть рукой пристрастной Прими собранье пестрых глав, Полусмешных, полупечальных, Простонародных, идеальных, Небрежный плод моих забав, Бессонниц, легких вдохновений, Незрелых и увядших лет, Ума холодных наблюдений И сердца горестных замет. Впервые появилось в 1828 г. перед отдельным изданием четвертой и пятой глав с пометой: «29 декабря 1827». В издании 1837 г. (второе отдельное изд а- ние «Евгения Онегина») предпослано всему тексту. Наблюдения комментаторов романа позволяют сделать вывод, что, прежде всего, «поэтическое» в личности П.А. Плетнева позволило Пушкину посвятить ему свой стихотворный роман. В облике П.А. Плетнева, как он обрисован поэтом, присутствует полный набор тех условных и вместе с тем «живых» человеческих признаков, которые встречаются в характеристике Ленского как знаки «благородной», «прекрасной души» [1. C. 33]. Далее Н.Л. Вершинина отмечает, что первые строки посвящения выражают «сожаление о том, что не удалось «тебе представить / Залог достойнее (читай: достойный Р.К.) тебя» Однако с этим не совсем можно согласиться. Нам представляется, что в данном случае сослагательное наклонение не обязательно подразумевает сожаление, а по смыслу синонимично выражению желания (ср.: Хотел бы я тебе представить Хочу тебе представить ). Построение конструкции, допускающей неоднозначное толкование, характерно для стиля Пушкина. Так, последние строки известного стихотворения («Я вас любил так искренно, так нежно, / Как дай вам бог любимой быть другим») допускают одновременно две интерпретации: 1) никто так сильно не полюбит тебя, как я; 2) пусть другой полюбит тебя так же сильно, как любил тебя я. Еще в письме к Вяземскому Пушкин определил «Евгения Онегина» как «пестрые строфы романтической поэмы». В этом свете ясно, что слово «пестрые» в посвящении ( «Прими собранье пестрых глав») не имеет отрицательного смысла. Пушкин «раскрыл понятие «собранья пестрых глав», резко подчеркнув противоречивость романа» [7. C. 275] соединение в нем разнородных картин, взаимоисключающих интонаций ( «Полусмешных, полупечальных, / Простонародных, идеальных»), различных этапов творчества ( «Незрелых и увядших лет»). В небольшом тексте посвящения лексема «достойный» повторяется два раза, что повышает статус данного слова до уровня лирической темы. Называя свое произведение залогом, достойным «души прекрасной» (адресата), поэт в деликатной форме говорит о том, что и роман прекрасен (достойным прекрасного может быть только прекрасное). Так изощренной формой выражения не прямо, а через адресата Пушкин высоко оценивает собственное произведение. Известно высказывание Пушкина об этиче-

4 ских переживаниях автора-издателя: «Ведь звание издателя не позволяет нам ни хвалить, ни осуждать сего нового произведения мнения наши могут показаться пристрастными» [9. C ]. Сказанное относится и к строке: «Поэзии живой и ясной» Данные определения недопустимы по отношению к собственному творчеству. Но Пушкин находит возможность без нарушения этических норм употребить их к своему произведению благодаря той же форме выражения через посредство адресата. Это распространяется и на строки: «Высоких дум и простоты» Простота здесь одно из достоинств великой души (адресата), она же оказывается и мерилом «залога» качеством рассматриваемого нами произведения. (Словарь пушкинского времени так объясняет эстетическое значение слова «простота»: «В словесных науках: образ изъяснить мысли чисто, непринужденно, прямо и с природою сходственно; и где искусство словесного хитросплетения не приметно» [2. C. 375]. Другим способом этической «легитимизации» употребляемых к собственному творчеству оценочных определений является смягчение характеристик. Используя часть «полу-» в словах «полусмешных, полупечальных», автор находит возможность подчеркнуть своеобразие произведения (без указанной части слова «смешных», «печальных» в данном контексте приобрели бы ненужный негативный смысл). В строке «Небрежный плод моих забав» сразу двумя словами первым и последним поэт характеризует свое произведение как написанное непринужденно и легко. Бессонница традиционно связывается с поэтическим вдохновением, творчеством. Плодом «Бессонниц, легких вдохновений», по определению автора, является и сам роман, в котором неоднократно встречается описание этого явления. Склонность или несклонность героя к бессоннице своеобразное средство его характеристики. О.Л. Довгий отмечает, что «в посвящении бессонница может рассматриваться и как основное слово в ряду контекстуальных синонимов: бессонницы забавы легкие вдохновения ума холодные наблюдения сердца горестные заметы, и как своего рода причина всех этих явлений и состояний, следующих в посвящении по степени нарастания их эмоциональной напряженности» [4. C. 114]. Ночное бодрствование бессонница как творческий акт противопоставляется в романе скуке, «желанию спать», что образно выражено словом «зевать» («Потом на сцену / В большом рассеяньи взглянул, / Отворотился и зевнул»; «И устремив на чуждый свет / Разочарованный лорнет, / Веселья зритель равнодушный, / Безмолвно буду я зевать / И о былом воспоминать»; «Затем, что он равно зевал / Средь модных и старинных зал» и т.д.) 1. В романе Онегин представлен как человек с «резким, охлажденным умом». Но собственный ум Пушкин не может характеризовать столь прямолинейно, поэтому искомое определение отнесено не к уму, а к результату умственной деятельности ( «Ума холодных наблюдений»). Это еще раз подтверждает наличие в арсенале пушкинской поэтики приема, условно названного нами этической «легитимизацией»: этическая правомерность искомой характеристики субъекта (объекта) достигается смягчением качества определения путем опосредованной характеристики определяемого. Таким образом, рассмотренные элементы рамочного текста убеждают нас в том, что самые разнородные и разнохарактерные явления изображенной Пушкиным действительности образуют в романе «Евгений Онегин» органичное единство: если эпиграф настраивает на определенное восприятие пушкинского романа, то посвящение содержит суммарную характеристику данного произведения. Противопоставление необходимости сна для физического тела и недопустимости его для духа мы находим у М. Цветаевой: Восхищенной и восхищенной, Сны видящей средь бела дня,

5 Все спящей видели меня. Никто меня не видел сонной («Восхищенной и восхищенной»).

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎