Варенников Валентин Иванович/Неповторимое/Книга 2/Часть 3/Глава 5

Годы в академии Генерального штаба. Ахромеев, Волошин, Язов, Стычинский, Елкин и другие. Руководство академии — В. Д. Иванов, А. И. Радзиевский. Интересного много, а времени мало. Метро — вместо вечерней прогулки. Напряжение с США по вопросам ПРО и взгляды слушателей. Арабо-израильский конфликт 1967 года. Еще один знаменательный год. Генерал П. Н. Лащенко. Методы Главного Управления кадров МО СССР. Опять Север, но другая орбита. Управление 26-го армейского корпуса — с нуля. Попов — Дрыгин — Косыгин. Первое знакомство с Г. В. Романовым. 50 лет Советской власти. События в Чехословакии — 1968 год. Остров Даманский — 1969 год. Подвижки по стратегическим вооружениям — где-то надо человечеству и остановиться. Получил самую большую армию.

Военная академия Генерального штаба является не просто элитным высшим военным учебным заведением, которое готовит офицеров для работы в высших звеньях военно-политического аппарата нашего государства. Но она является и научным центром для исследования важнейших проблем обороны страны. В свое время через эту академию проходили практически все руководящие кадры Вооруженных Сил, МВД и КГБ (особенно Пограничные войска) СССР. А со второй половины 80-х годов начали действовать и курсы по подготовке государственных чиновников, при этом обращалось особое внимание на военную экономику, мобилизационную работу в народном хозяйстве (особенно на промышленных предприятиях), на управление государством в мирное и военное время (преемственность такого управления), руководство военно-промышленным комплексом и военными заказами, международный рынок военной техники и вооружения (взаимосвязь с политическим курсом), оценку военно-политических явлений в мире.

Военная академия хоть и называлась академией Генерального штаба, но готовила офицеров не только для него, как первоначально это было унаследовано еще от прошлого, но и офицеров для руководства корпусами, армиями, флотилиями, военными округами (фронтами), флотами, видами Вооруженных Сил и родами войск. Мало того, наша Военная академия Генерального штаба готовила военные кадры для многих стран мира, и это имело колоссальное значение для укрепления внешнеполитического курса нашего государства (хотя сейчас это все утрачено и вспоминается как сон).

Во всем мире не было такой Военной академии Генштаба, как у нас. Особенно по уровню подготовки профессорско-преподавательского состава и разработанных научных трудов, а в последнее время и учебно-материальной базы. Она не имела равных себе.

Еще и до первой установочной лекции, которую нам прочел первый заместитель начальника академии генерал армии Алексей Иванович Радзиевский, мне представлялось, что я обязан максимально использовать все возможности для пополнения своих знаний. А после выступления Алексея Ивановича я утвердился в этом еще больше. Наш курс был небольшой — 120 слушателей. В группе — 12 человек. Офицеры подобрались очень добросовестные, взаимно уважительные. На протяжении всей учебы не было никаких конфликтов. Старшим группы был генерал-майор Волошин Иван Макарович, бывший командир Таманской мотострелковой дивизии Московского военного округа. Этот хороший, добрый человек был душой нашей группы. В итоге своей военной карьеры он стал генералом армии и являлся Главнокомандующим войск Дальнего Востока.

Учеба, как в подавляющем большинстве академий, шла размеренно, без каких-то всплесков. В первые же дни пребывания здесь неожиданно встретился с Иваном Ильичом Людниковым — бывшим командиром 138-й стрелковой дивизии под Сталинградом (завод «Баррикады»). Тогда он был полковником, а сейчас передо мной стоял генерал-полковник. Герой Советского Союза. Оказывается, он командовал иностранным факультетом академии. Я его узнал сразу, хотя он стал грузнее, поседел, да и чуб поредел! Но ведь прошло 23 года. Мы просидели с ним весь вечер, вспоминая различные схватки и эпизоды на нашем «острове». Не забыли и случай, когда меня приняли за сына генерал-лейтенанта Ивана Семеновича Варенникова, начальника штаба Сталинградского фронта. Он все время вздыхал и повторял: «Не понимаю, как мы остались живы?» Действительно, и сразу после войны, и позже, и даже сейчас, вспоминая все, через что пришлось нам пройти, трудно, во-первых, представить, как мы смогли вынести такую нечеловеческую физическую и морально-психологическую нагрузку, а во-вторых, как из этого пекла — войны мы смогли выйти живыми.

Иван Ильич рассказал, что служба у него в целом проходила неплохо. После Сталинграда командовал корпусом и армией. А после войны — Таврическим военным округом. После его расформирования согласился на начальника курсов «Выстрел» в Солнечногорске. Потом по семейным обстоятельствам и состоянию здоровья переехал в Москву, и вот сейчас — на факультете. Мне тоже пришлось кратко рассказать о себе. Потом мы еще не раз с ним встречались. Видно, к нему уже подкрадывалась старость, поэтому, может, для душевного равновесия ему нужны были воспоминания о том героическом времени.

Надо заметить, что с приходом нашего набора сменилось руководство академии — начальником стал генерал армии В. Д. Иванов. Он пришел с должности первого заместителя начальника Генерального штаба ВС. Несмотря на огромный опыт работы в войсках и в центральном аппарате, он себя как-то не проявлял. Если приходил на занятия в группу, то тихо садился где-нибудь в сторонке и, совершенно не проронив ни единого слова и не шелохнувшись, сидел, как монумент, до звонка, а потом, не комментируя урока, так же тихо уходил. Он и внешне был незаметен, с лицом, отмеченным страшной печатью войны, он походил на тень. Совершенно другим был его первый заместитель — генерал армии А. И. Радзиевский. Жизнь в нем так и кипела. Он тактично выслушивал и преподавателя, и слушателей, умело вмешивался в ход занятий и всех «разогревал» так, чтобы проблемы рассматривались не формально, а творчески. Слушатели, конечно, были ему благодарны и за «методу» преподавания, и за конкретные знания.

Занятия вместе с самоподготовкой проводились до18. 00. Затем слушателей и работников академии на автобусах отвозили в район нашего общежития. Многие задерживались часов до двадцати. Почитывали, капитально готовились к предстоящим занятиям. В нашей группе больше всех этим злоупотреблял я, а в соседней — генералы Сергей Федорович Ахромеев и Михаил Иванович Бесхребетный. Правда, домой приходилось возвращаться на метро. В наше время не было зазорным ездить в общественном транспорте, появляться в военной форме. Тем более после того, как отметили 20-летие Победы, авторитет армии и, естественно, всех, кто носит военный мундир, опять пошел вверх. Правда, случались казусы. Как-то после восьми вечера стою я на перроне станции метро «Фрунзенская» и жду поезда. Пассажиров мало. Ко мне подходит пожилая женщина и спрашивает: «Как проехать на станцию…» — и называет незнакомую мне станцию. Я извиняюсь и говорю, что не знаю, могу вместе с ней подойти к схеме и разобраться. Она окинула меня с ног до головы критическим взглядом и, показав рукой на мою фуражку, а затем на лампасы, выпалила с иронией:

— А еще дежурный! Какой же ты дежурный, если ничего не знаешь? Заелись здесь все в Москве! — повернулась и ушла.

Я, конечно, не стал ее преследовать и уговаривать, чтобы выслушала, но последняя часть фразы — «заелись…» — навела на размышления. Женщина наверняка приехала из глубинки, обивает пороги различных чиновников и не встречает должного внимания. Ржавчина бюрократизма начала разъедать государственную машину. Разумеется, те бюрократы просто дети-несмышленыши по сравнению с нынешними. Теперь открытый рэкет — угрозы, шантаж, вымогательство, не просто взятки, а определение количества денег, которые обязаны дать, чтобы решить свой вопрос (это и в личном, и государственном масштабе), — стали привычными в российской жизни. Но уже тогда простому человеку порой не просто было пробиться. Хотя и прокуратура, и суд всегда его поддерживали. Однако что-то требовалось предпринимать, чтобы пресечь нежелательные явления. Это касалось и частных случаев, и общенародных, и социально-бытовых, и идейно-политических. Ведь сегодня уже ясно, что так называемой хрущевской «оттепелью» власти искусственно породили диссидентов. Сначала породили, а потом стали их душить. Не буду вдаваться в детали, в саму суть деяний писателей Синявского и Даниэля. Но я прекрасно помню, как в те годы на этих личностях упражнялся главный идеолог КПСС А. Н. Яковлев — в то время рупор стерильного марксизма-ленинизма, а ныне вывернувшийся наизнанку предатель и изменник, рядящийся в тогу ультрадемократа. Тогда, по указке Яковлева, от этих двух писателей только перья летели в связи с тем, что они издали свои памфлеты на нашу действительность за рубежом. И Яковлев долбал их до тех пор, пока их обоих все-таки не арестовали.

То, что бюрократизм, несправедливость высокопоставленных чиновников прорастали все больше и больше, порождая недовольных в социальной сфере, — это ясно. Но не ясно, куда смотрели соответствующие органы, когда у них на глазах, под видом борьбы за наши идеалы, фактически плодили все больше недовольных политикой партии и правительства. Умышленно плодили. А никаких мер, чтоб выправить положение и погасить источник недовольства, не принималось.

Вот так, с мыслями об учебе и приобретении возможно больших знаний переплетались и мысли о жизни страны — куда и как мы идем. Коль в то время возникали такого рода вопросы у меня, несомненно, они тревожили и других. И это я тоже понимал.

Поездка в метро и путь от станции метро к дому всегда заменяли мне вечернюю прогулку. На прогулке и думается лучше. А дома уже ждут не дождутся сыновья и жена. Мои школьники уже вытянулись — один «догонял» отца, второй — вровень с матерью. Проблем дома не было, наша семья всегда была дружной, на редкость спаянной. В выходные дни обязательно старались попасть в какой-нибудь театр, концертный зал, на выставку, в музей. Вот эти два студенческих периода (учеба в Военной академииим. М. В. Фрунзе, а затем в Военной академии Генштаба) были самыми насыщенными в духовном плане, когда мы жадно наслаждались искусством столичных театров, «охотились» за литературными новинками, читали, спорили…

Надо отдать должное командованию академии — для слушателей создавались все условия, чтобы они могли заблаговременно «вооружиться» билетами во многие центры культуры и искусства. В академию периодически приглашались с лекциями лучшие силы ученого мира столицы. Как-то прошло оповещение, что в часы самоподготовки в большом зале профессор МГУ прочтет лекцию о М. В. Ломоносове. Приглашались все желающие. У меня было довольно приличное представление об этом великом сыне России, желания идти не было: полагал, что открытий для меня не будет. Но коль шли все, я отправился тоже. Пришлось сесть в середине ряда, а не с краю, как я это обычно делаю. На всякий случай прихватил с собой работу, которую надо закончить сегодня — если лекция будет неинтересной, займусь своим делом прямо там.

В установленное время приходит заместитель начальника академии по политчасти и представляет нам профессора — маленький, сухенький старичок еле стоял на ногах. После представления его повели к трибуне на сцене. Он еле забрался по ступенькам, вошел в трибуну, выбросил вперед и свесил свои руки, как противовес, практически лег на кафедру и начал говорить. Мы видели только одну его голову. «Ну, — думаю с досадой, — пропал целый час». И взялся было уже за свою работу. Но каково было мое удивление, когда профессор вдруг сказал: «Некоторые молодые люди вроде вас иногда говорят: „Ну, что Ломоносов? Я все о нем знаю!“ А фактически знания у него формальные. Даже малейшего дуновения настоящей жизни нет. А я вам расскажу то, чего никто не знает, и из области его научной и общественной деятельности, и из интимной жизни». И начал. Зал замер. Мы сидели с открытыми ртами, боясь пропустить хотя бы слово. Целый час никто даже вроде и не дышал, все застыли от изумления. А когда профессор в заключение сказал: «Михаил Ломоносов и в науке был глыба и до кокеток горазд!» — зал взорвался аплодисментами. Профессор вышел из-за трибуны и, одной рукой держась за нее, а вторую приложив к груди, поклонился. Мы встали и продолжали его приветствовать. Он улыбнулся и с помощью офицера осторожно спустился по лестнице. Ну, какая светлая голова, какая чудесная память! А речь — как у артиста. Вот тебе и старик! Мы вернулись в свои классы, аудитории и продолжали обсуждать фрагменты жизни Ломоносова. Действительно, почти все, что поведал нам профессор, было услышано впервые.

Первый курс закончили командно-штабной военной игрой на местности (выезжали в Белоруссию). Руководителем учения был Алексей Иванович Радзиевский. Все прошло нормально. Вернулись — и в отпуск.

Я набрал книг и отправился в подмосковный санаторий Архангельское. Солнце, воздух и вода, дворец князя Юсупова и прекрасный парк — отдых, лучше не надо! Здесь я впервые повстречался с Алексеем Николаевичем Косыгиным. Оказывается, рядом с санаторием находилась его дача, и он ежедневно в кругу своих близких (как позже я узнал, это были дочь и зять) совершал прогулку по парку санатория. Я тоже, как и немногие другие, после ужина кружил по дорожкам. Маршрут был один и тот же. Поэтому почти ежедневно я встречался с Алексеем Николаевичем, естественно, раскланивался, он отвечал тем же. Это было летом 1966 года, а осенью 1967 года он вручал орден Ленина Вологодской области. Я был приглашен на эти торжества первым секретарем обкома КПСС А. Дрыгиным. Он представил меня Косыгину, а тот в ответ:

— А мы ведь с вами недавно встречались?

— Верно, летом прошлого года в Архангельском.

— Вы тоже делали вечерний променаж.

Меня удивила его память — ведь я всегда был в легкой спортивной одежде, а здесь — в военной форме, но мое лицо он запомнил капитально.

1966 год заканчивался для нас, военных, на минорной ноте — министр обороны Родион Яковлевич Малиновский с трудом объехал войска, выстроенные на Красной площади для парада в честь 49-й годовщины Великой Октябрьской Социалистической революции, еще с большим трудом поднялся на трибуну Мавзолея и фактически на последнем дыхании произнес речь. Он был тяжело болен. Да и погода была плохая — обильно шел мокрый снег. Все поняли, что его время сочтено. Действительно, в марте 1967 года мы простились с ним на печальной траурной церемонии.

Два года учебы буквально пролетели.

Накануне госэкзаменов кадровики предварительно сделали «пристрелку» с назначением. Мне было сказано: поскольку долго служил на Севере — поедешь в центральный район страны или на юг. Приехал начальник Главного управления кадров Министерства обороны генерал армии Гусаковский с комиссией. Он уже конкретно определял место службы и должность. Подошла и моя очередь. Захожу, представляюсь. Предлагают сесть. Гусаковский говорит:

— Вы окончили академию с золотой медалью и отличием, поэтому имеете право выбора места службы и должность с повышением относительно той, с которой вы прибыли на учебу. И вообще, в принципе хотели бы вы попасть на командную или штабную должность? Мы также учитываем ваше продолжительное пребывание в Заполярье.

— Что касается должности, то желательно, чтобы это была штабная.

— Например, начальник штаба армии, так, что ли?

— Это был бы для меня идеальный вариант. Мне практически почти не довелось бывать в роли руководителя штаба. После академии я мог бы хорошо реализовать в этой роли приобретенные знания.

— Понятно. А по части географии?

— Готов ехать в любой район.

— Хорошо. Вы пока покурите, а мы здесь посоветуемся.

Я вышел. Естественно, товарищи облепили меня: «Ну, что? Ну, куда? На какую должность?» Я передал им содержание нашего разговора. Кто-то позавидовал: «Вот счастливчик! Сейчас пошлют в Московский или Киевский военный округ — вот где малина! В крайнем случае, в Одесский или Северо-Кавказский — на Черное море».

Меня долго не вызывали. Друзья успокаивали: «Это они получше место подбирают». Наконец выглянул полковник и пригласил меня. Захожу. Опять усадили, и Гусаковский начал, глядя мне пристально в глаза:

— Учитывая ваши пожелания и долголетнюю службу в Заполярье, учитывая право выбора, но также принимая во внимание решение Военного совета Ленинградского военного округа, где высказано ходатайство перед министром обороны о возвращении вас обратно в округ, мы здесь всё взвесили и остановились на таком варианте: назначить вас командиром армейского корпуса в Архангельск.

Я молчу. Тогда Гусаковский спрашивает:

— Может быть, у вас в связи с этим есть вопросы?

— Вопросов нет. Какие могут быть вопросы? Мне все ясно. Спасибо за доверие.

— Ну, вот и хорошо, — сказал Гусаковский и, вздохнув, начал что-то искать на столе. Чувствую, что-то недоговаривает. Наконец Гусаковский взял какой-то листок, пробежал его глазами и говорит:

— Тут вот только одна существенная деталь. Раньше в Архангельске стоял 44-й армейский корпус. В связи с решениями нашего руководства управление корпуса в полном составе вместе с гражданским персоналом переброшено в Забайкальский военный округ. Но дивизии корпуса и корпусные части остались. Вам придется формировать управление корпуса вновь. Это непростая задача.

— Но мы вам офицерскими кадрами максимально поможем, — включился в разговор начальник управления кадров Сухопутных войск генерал-лейтенант К. Майоров.

— Да, конечно, — продолжил Гусаковский, — я отдам необходимые распоряжения и в Ленинградский военный округ. Что касается базы для размещения, то, насколько мне известно, там все сохранилось.

Поняв, что вопрос решен и надо уходить, я поднялся.

— Мне все ясно. Разрешите идти?

Все тоже поднялись. Гусаковский подошел ко мне и, пожав руку, по-отечески сказал: «Желаю вам успеха».

Не успел выйти в коридор, как меня сокурсники схватили и потащили в дальний угол: «Ну, давай, выкладывай все по порядку. Что-то долго у них засиделся».

— А что выкладывать? Как вы предполагали, так и получилось, — улыбнулся я, сделав довольную мину, — еду на море!

— Я же говорил! — выкрикнул кто-то.

Тогда я добавил:

— Только не на Черное море, а на Белое — в Архангельск.

— Так ты же на Севере уже двенадцать лет…

— Зачем об этом? Вопрос решен.

— Но в Архангельске нет армии, а ты же хотел идти на штаб армии, — не унимались друзья.

— Наверное, нет штабов армий.

— А кем тебя посылают?

— Но там теперь и корпуса нет!

— Нет, так будет. Буду формировать управление корпуса вновь.

— Ну, Валентин Иванович, ты и даешь, — вмешался в разговор Иван Макарович Волошин. — У тебя точь-в-точь как в армянском анекдоте — все наоборот: «Да, правильно — еду на море, только не на Черное, а на Белое! Да, правильно — назначение получил, но не на штабную работу (как просил), а на командную! Да, правильно — назначают командиром корпуса, только управления корпуса еще нет в помине — его надо формировать. А так все правильно!»

Посмеялись, повздыхали. Иван Макарович на все случаи жизни имел какую-нибудь байку. Всегда шутил и снимал любую напряженность. Мы его за это и многое другое искренне уважали. Это был настоящий товарищ. Душа офицеров.

Да, было еще важное событие. Во время государственных экзаменов председателя государственной комиссии П.Лащенко, в то время еще генерал-полковника (он командовал Прикарпатским военным округом), вдруг срочно отозвали и отправили на Ближний Восток. В июне 1967 года там опять разыгралась трагедия — Запад и, в первую очередь, США подготовили и спровоцировали агрессию Израиля против арабских стран. Главной целью они ставили свержение прогрессивных режимов в странах Ближнего Востока, в первую очередь в Египте и Сирии, и способствование осуществлению гегемонистских планов Израиля. Внезапным ударом своей авиации по аэродромам Египта, Иордании и Сирии агрессор фактически вывел из строя всю боевую авиацию своих ближайших соседей и с первых же часов захватил стратегическую инициативу. Нанося в последующем бомбо-штурмовые удары авиацией и огневые — артиллерией по воинским частям, Израиль танковыми таранами пробил на главных направлениях брешь и в течение шести суток захватил: у Египта— сектор Газа и Синайский полуостров, у Иордании — огромные площади Западных провинций, у Сирии — Голанские высоты, тем самым Израиль доминировал над значительной территорией этой страны.

Но благодаря вмешательству Советского Союза, других социалистических стран, а также прогрессивной общественности мира агрессия была пресечена. СССР в первый же день войны потребовал созыва Совета Безопасности ООН. А. Н. Косыгин от имени Правительства Советского Союза по «горячей линии» (эта телефонная связь между СССР и США существовала с 1963 года) обратился к президенту Джонсону, призывая его повлиять на Израиль и выполнить резолюцию Совета Безопасности о немедленном прекращении боевых действий. Одновременно Косыгин заявил, что если Израиль не выполнит эти требования, то СССР предпримет необходимые санкции (прямо намекалось на военную акцию). В Вашингтоне поднялся переполох.

10 июня 1967 года Советский Союз разорвал дипломатические отношения с Израилем. И в этот же день вечером агрессор прекратил боевые действия.

Израилю не удалось свергнуть режим в соседских арабских странах. Последним удалось сохранить свою независимость. Под мощным давлением прогрессивных сил Израиль был вынужден оставить часть захваченной территории. Однако этой агрессией Израиль нанес значительный ущерб и престижу Советского Союза. В связи с поражением, которое потерпели арабские страны, мы обязаны были для себя сделать необходимые выводы. Последствия же этой агрессии сказываются, к сожалению, даже сейчас — Израиль по сей день удерживает значительные территории, незаконно захваченные в ходе войны.

В те тревожные дни в этом районе побывал не только генерал Петр Николаевич Лащенко, но и многие другие военачальники. И, скажу откровенно, мы им завидовали. Что может быть почетнее, чем быть на самых острых и тяжелых участках и во имя справедливости и интересов своего Отечества рисковать своей жизнью! А поддержка арабских стран, их независимости и суверенитета всегда была в числе приоритетов внешней политики СССР. У нас давнишние дружественные связи с этими странами, хотя у Египта и бывали приливы и отливы в наших отношениях, особенно же близок по отношению к СССР Египет был во времена Насера.

Генерал-полковник П. Н. Лащенко, решив все возложенные на него задачи на Ближнем Востоке, был через год назначен первым заместителем главнокомандующего Сухопутными войсками и получил звание генерала армии. Каждый, кто знал его, был рад такому событию. Петр Николаевич заслуживал даже большего, если учесть, что он оставил после себя большой след в деле строительства и развития наших Вооруженных Сил.

…Через несколько дней после беседы с Гусаковским тех, кто шел на должность командира дивизии, командира корпуса и ему равную, вызывали в административный отдел ЦК КПСС на собеседование. Всех нас нацелили там на активную работу. В ЦК я повстречался с моими товарищами по службе в Северном военном округе — тогда еще полковниками Александром Ивановичем Голяковым и Николаем Андреевичем Терехиным. Они были инспекторами отдела. Состоялась, конечно, и встреча с генералом Иваном Перфильевичем Потаповым — он заведовал сектором Сухопутных войск Вооруженных Сил, то есть непосредственно курировал наше направление.

В 60-е и 70-е годы я часто задумывался — зачем создана такая мощная система контроля над Вооруженными Силами? Ведь только в ЦК КПСС было два отдела, которые занимались Вооруженными Силами. Административный — чисто для контроля, особенно и в первую очередь, в кадровой политике. Этот отдел никогда никому ни в чем помочь не мог или не ставил перед собой такой задачи. В этом я убедился на собственном опыте, когда в ЦК КПСС анонимным письмам с явным наветом в мой адрес придали необоснованно большое значение. И вот когда в Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС (А. Я. Пельше) встал вопрос, быть мне в партии или не быть, никто из административного отдела, начиная от начальника отдела генерал-полковника Н. И. Савинкина (бюрократа высшей степени) не подал голос в мою защиту. Савинкин более 20 лет просидел безвылазно у руля этого отдела, пустив глубоко свои щупальцы во все поры аппарата ЦК КПСС и в Политбюро в целях личного закрепления, что ему удалось с лихвой. Это была полная противоположность его предшественнику генерал-майору Миронову, который погиб вместе с маршалом Бирюзовым в авиационной катастрофе. Миронов хоть и был непродолжительное время на своем посту, но прослыл среди офицеров как исключительно честный, человечный и близкий к людям начальник. Вот он, хоть и обязан был контролировать Вооруженные Силы, фактически же проявлял об их кадрах должную заботу и внимание.

Держа командный состав от командира дивизии и выше в своем непосредственном ведении, административный отдел в собственных глазах был как идол, которому все и всё поклонялись. Заведующий отделом мог наложить вето при назначении на высшую должность, даже если по этому поводу есть решение министра обороны. Конечно, такие министры, как Жуков или Гречко, своего добивались независимо от административного отдела. А все остальные министры — до и после этих двух — были соглашателями, и за административным отделом всегда оставалось последнее слово.

Хорошо, если бы этот отдел состоял только из таких, как Иван Перфильевич Потапов, который лично в морально-нравственном отношении был стерильно чист. Но таких в отделе было немного. И, начиная от его заведующего, отдел со временем прогнил до основания. А раз так, то и «контроль» был соответствующий.

В подтверждение приведу один пример! Генерал Бурлаков, проходя службу в Забайкальском военном округе вначале командующим армией, а затем начальником штаба округа, схлопотал себе по партийной линии «выговор» с занесением в учетную карточку за грубые нарушения, допущенные им лично в сфере военной торговли (не желаю это грязное дело раскрывать). Казалось бы, с таким «грузом» о каком дальнейшем выдвижении может идти речь? Ничего подобного! Он, представьте, назначается командующим Южной Группой войск в Венгрии. Когда я поинтересовался у министра обороны СССР маршала Дмитрия Тимофеевича Язова — как же так получилось с назначением в обход Военного совета Сухопутных войск, то последний мне ответил:

— Вы (то есть я лично) были где-то в отъезде… поэтому так решили. Административный отдел ЦК поддерживает это назначение.

Через год на станции Чоп пограничники прихватили несколько контейнеров с видеотехникой, которые Южная Группа войск (надо понимать: Бурлаков) переправляла в Советский Союз. Мне об этом становится известно при странных обстоятельствах: звонит министр обороны и говорит: «Южная Группа войск перевозит к нам видеотехнику, но на границе возникли кое-какие сложности. Мы постараемся это уладить. А я вам посылаю заместителя командующего Южной Группы войск по боевой подготовке, который непосредственно этим занимается. Побеседуйте с ним. Я думаю, что у них все в порядке».

Если министр считает, что у них все в порядке, то зачем мне беседовать с этой личностью? Но генерал-лейтенант Оганян все-таки вскоре пришел, и я вынужден был начать разговор.

— Что у вас произошло?

— Товарищ главнокомандующий, ничего существенного не произошло — пограничники не разобрались толком, задержали наши контейнеры и подняли шум.

— Что за контейнеры? С чем они?

— Откуда она у вас?

— Мы ее приобрели в Венгрии за счет средств, которые появились после реализации металлолома, — уже недовольным тоном пояснил генерал Оганян.

— А что это за металлолом?

— Так на всех полигонах, во всех военных городках полно его валяется, вплоть до корпусов БТР, БМП и даже танков. Не бросать же все это добро венграм?! Тем более Группы войск скоро не будет.

— Резонно. Но вы это все официально, через наши соответствующие органы провели? Через заместителя министра по вооружению, через штаб тыла, который занимается металлоломом?

— Зачем же… Это металлолом Группы войск, вот мы и решили реализовать его на месте.

— Все принадлежит государству. Если вы сделали какие-то ошибочные шаги, то их надо исправить. А сейчас ближе к делу. В каком состоянии вопрос с контейнерами?

— Министр обороны сказал, что он все уладит.

— А с какой целью вы пришли ко мне с этой проблемой?

— Министр обороны приказал обо всем этом доложить вам.

— Куда предназначена эта видеотехника?

— Окончательного решения еще нет, но она может быть использована в учебных центрах, учебных корпусах.

— Вам известно, кто будет принимать такое решение?

— Очевидно, министр обороны.

— Хорошо. Идите и делайте, что вам приказано.

Генерал ушел. Еще несколько дней дело с видеотехникой муссировалось, а потом потихоньку все затихло. Ни звонков, ни видеотехники. Мне, конечно, было не до нее — мотался по округам в связи с подготовкой районов размещения войск, прибывающих из групп войск. Но через несколько месяцев возвращаюсь как-то из очередной поездки, а мне докладывают: «Бурлаков назначен на Западную Группу войск в Германии».

Звоню министру и говорю, что это выглядит по отношению к Военному совету Сухопутных войск неуважительно. Но Дмитрий Тимофеевич успокаивает меня: ведь фактически Бурлакова переместили с одной группы на другую, вопрос же не стоял о выдвижении! С административным отделом ЦК все оговорено.

Допустим, что Дмитрий Тимофеевич и прав. Но ведь это необычная группа войск. Где был административный отдел ЦК? А где этот же отдел был на протяжении всего времени, когда в бытность Бурлакова вообще грабили Западную Группу войск? Отдел спокойно пребывал на той же Старой площади и созерцал, как творится черное дело. Это полбеды, если только созерцал.

А теперь — о втором отделе ЦК, который тоже непосредственно только и занимался Вооруженными Силами. Это Главное политическое управление Советской Армии и Военно-Морского Флота, которое было на правах отдела ЦК КПСС.

В ведении Главпура находился многотысячный состав партийно-политических работников, который начинался от роты и охватывал весь личный состав солдат, матросов, сержантов, старшин, прапорщиков, мичманов и особо — весь офицерский корпус. Они имели четыре основные задачи: первая — вместе с командирами воспитывать весь личный состав в духе преданности своему народу, партии и правительству и мобилизовывать его на решение задач; вторая — созданием партийных и комсомольских организаций сплачивать основную массу воинов и влиять на нее по партийно-комсомольским каналам; третья — контролировать действия командиров и начальников, своевременно подсказывать тем, кто в этом нуждается, а если последний не реагирует — привлечь старшие инстанции; четвертая — постоянно информировать о состоянии дел вышестоящие политорганы до ЦК КПСС включительно.

И вот с учетом этой направленности очень многое зависело от того, кто был во главе. Мне, конечно, не довелось быть лично знакомым с генерал-полковником Александром Сергеевичем Щербаковым. Но я отлично знал, что это была колоссальная фигура в советском партийном и государственном аппарате. В годы войны он был начальником Главного политического управления Красной Армии, одновременно — заместителем наркома обороны СССР и начальником Совинформбюро. Все то, что он сделал во имя Отечества и в особенности в области строительства и развития наших Вооруженных Сил, заслуженно позволяет ставить его рядом с Жуковым, Василевским, Коневым, Рокоссовским и другими полководцами. И плохо то, что мы редко вспоминаем об этом неординарном человеке. Эта недобрая линия повелась от Хрущева — это он из-за личной к нему неприязни потребовал выкорчевать всё, что связано с памятью А. С. Щербакова.

В годы войны А. С. Щербаков как «главный политрук» страны должен был поднимать дух воинов и народа так, чтобы их сутью и убеждением стали лозунги: «Враг будет разбит, победа будет за нами!», «Ни шагу назад!», «Защити Родину!», «Все для фронта, все для победы!» и т. п. И Александр Сергеевич вместе с тысячами политработников зажигал людей волей к победе, стремлением отдать Родине в лихую годину все свои силы. В массовом героизме советских воинов на фронтах Великой Отечественной войны и невиданных трудовых подвигах народа в тылу есть вклад А. С. Щербакова и его соратников из отважного племени политкомиссаров. А. С. Щербаков — удивительная, неповторимая личность. Не по количеству лет пребывания в должности судят о любом человеке, а по тому, что он оставил людям… Можно с уверенностью сказать, что никто из начальников Главного политического управления не мог даже приблизиться к его авторитету. Разве что в какой-то степени генерал-полковник Алексей Сергеевич Желтов.

Так вот, где же был этот второй важный орган контроля за деятельностью Вооруженных Сил, то есть Главное политическое управление, когда Бурлакова назначали все выше и выше?

А где был еще один контрольный орган государства — Комитет государственной безопасности со своей контрразведкой? Несомненно, контрразведка располагала информацией о всей системе махинаций, которые были проведены в Южной Группе войск. А открытый грабеж Западной Группы войск — вообще нельзя было не заметить или прикрыть.

Где были эти органы?

Наконец, есть еще один контрольный орган, призванный стоять на страже чистоты Вооруженных Сил — это Главная военная прокуратура. Ее главное предназначение — не допускать нарушения закона. И что же? Она так же, как и административный отдел ЦК, Главпур Советской Армии и Военно-Морского Флота, как и контрразведка КГБ, — все наблюдают. А может быть, все названные органы и сами участвуют в этом грабеже-дележе? Дико, но факт — все молчали, хотя видели, что идет откровенное, открытое разграбление. А ведь молчание — это соучастие в преступлении.

Однако вернемся к вопросу — зачем же все-таки была создана и нужна ли была вообще такая огромная и мощная система контроля за Вооруженными Силами?

На мой взгляд, такая система нужна. Вооруженные Силы— это особый государственный инструмент. В нем сосредоточены такие опасные для людей и общества в целом средства, которые, конечно, должны постоянно находиться под строгим государственным оком. А главное — весь личный состав должен быть гарантированно подконтрольным снизу до верхушки Вооруженных Сил включительно.

Жизнь показала, что, к сожалению, сами эти контрольные органы могут разлагаться, если их не очищать от «накипи». Для этого нужен соответствующий «механизм», как это принято сейчас говорить. Но это уже другая тема.

Итак, я командир 26-го армейского корпуса с несуществующим управлением. Насколько можно было, я решил вопрос с комплектованием уже в Москве, у генерал-лейтенанта Майорова. Кстати, из числа наших выпускников в этот корпус попали: полковник Олейников — начальником штаба корпуса; полковник Пиратов — начальником ракетных войск и артиллерии корпуса; полковник Грачев — начальником тыла корпуса; полковник Ермаков — командиром 69-й мотострелковой дивизии (Вологда).

Прежде чем ехать в Архангельск, съездил в штаб Ленинградского военного округа, представиться командующему войсками округа генерал-полковнику И. Е. Шаврову, который никакого интереса к формированию управления корпуса не проявил. А вот начальник штаба генерал-лейтенант Белецкий и начальник управления кадров округа помогли мне существенно. Правда, все без исключения офицеры приходили с повышением на одну, а некоторые и на две ступени. В Архангельск никого не тянуло — климатические условия такие же, если не суровее, как и в Мурманской области, а материальные условия, обеспечение — хуже и вдобавок ко всему — никаких льгот.

Решив все московские вопросы, мы отправились в Архангельск. Настроение было не из лучших. Глядя на жену и младшего сына, я понял, что они грустят не только из-за разлуки с Валерием, который остался учиться в Москве. Не дают покоя думы об Архангельске — что ждет нас? Опять на Север.

— Пап, ты же говорил, что мы, наверное, будем жить в Белоруссии или на Украине… — наконец нарушил молчание Владимир.

— Было такое предположение, но обстановка изменилась — и вот мы опять в знакомые края.

— Это совершенно другие края.

— Ну, все-таки ближе к местам, где ты родился: Архангельск на восточном берегу Белого моря, а Кандалакша — на западном. Это же хорошо, когда родные края близко.

— Хорошо, но опять все в снегу да в снегу.

Действительно, моему сыну выпала не лучшая доля. Хотя живут же люди вечно на Севере в снегу. Или вечно в раскаленных песках. Другое дело, что офицерским семьям приходиться вечно кочевать, как цыганам.

Архангельск нас встретил хмурым утром. Тем более приятно было смотреть на улыбающиеся лица командира батальона связи корпуса и адъютанта командира корпуса, которые нас встречали. Было видно, что это уже организовал из Ленинграда генерал Белецкий. Спасибо ему. Каково же было наше изумление, когда мы увидели, что нас ожидают ЗИМ и «газик».

— Откуда у вас ЗИМ? — спросил я.

— Это командирский. Правда, он еле дышит, но вот пока бегает. Подтянули кое-что, — пояснил адъютант.

Мы поехали. Я попросил ехать потихоньку, чтобы можно было все рассмотреть. У привокзального района была начата большая стройка. Мне сказали, что здесь будет большой современный жилой массив. А начинался город с деревянных домиков, дощатых мостовых и таких же тротуаров. Ближе к центру дома уже шли двух- и даже многоэтажные, с колоннами. Центральная улица выглядела современно — асфальтирована, добротные, красивые здания, ходил трамвай. Центр вообще произвел сильное впечатление. Когда я это высказал вслух, водитель не без удовольствия сообщил, что набережная вдоль Северной Двины еще красивее.

Наша квартира находилась в противоположном конце города за площадью Профсоюзов, неподалеку от железнодорожного моста, перекинутого через Северную Двину. Здесь же располагались штаб армии ПВО и жилые дома этого ведомства. Наш контейнер с вещами должен подойти на днях, но в квартире уже было кое-что из мебели, так что жить было можно. До обеда мы устраивали свое гнездо. Познакомились с соседом — им оказался заместитель командующего армии ПВО по боевой подготовке, генерал.

Во второй половине дня за мной заехал адъютант, и мы поехали смотреть здание штаба корпуса. Как я разобрался позже, центром города здесь считается набережная и следующая, параллельная с ней улица. Все остальное — окраина. Вот и наш штаб был не в центре, а ближе к окраине. Массивное Г-образное красивое старинное здание с башенкой и вытянутыми вверх окнами. Неподалеку располагалась церковь. Видно, и то, и другое здание строились одновременно, они составляли единый архитектурный ансамбль. Можно было предположить, что в нашем здании некогда была духовная семинария или нечто подобное. Внутри помещение было крайне запущенным, мебели — никакой. Видно, все было увезено подчистую. Только при входе, в комнате оперативного дежурного, стоял стол с телефоном и один стул. Здесь пока дежурили офицеры батальона связи корпуса.

Через дорогу виднелся военный городок, в казармах которого размещался наш батальон связи и части армии ПВО. Это было очень удобно — все рядом. Я поинтересовался у адъютанта относительно квартир для офицеров управления. Он сказал, что у заместителя командира батальона связи по тылу имеются адреса всех освободившихся квартир, поскольку семьи офицеров 44-го корпуса квартиры сдали и выехали (за Архангельск никто не держался). За остальными он следит. Но уже сейчас, по мере прибытия офицеров можно размещаться. Однако есть опасность, что остальная часть квартир освобождена не будет, потому что там остались взрослые дети или родители уехавших офицеров.

Вооружившись общими сведениями о состоянии дел, я отправился в обком партии. В приемной первого секретаря Бориса Вениаминовича Попова меня встретили как старого знакомого — дежурный по приемной назвал меня по имени-отчеству и сказал, что Попов у себя и может принять. Это было неожиданно и приятно.

В просторном кабинете за большим письменным столом сидел крепкого сложения высокий мужчина с интеллигентным лицом. Он поднялся и пошел мне навстречу. В кабинете я заметил еще одного человека. Когда мы с Борисом Вениаминовичем познакомились, он представил мне третьего. Им оказался первый секретарь горкома Валит.

— Мне уже несколько раз звонил Иван Ильич Белецкий. Мы с ним в хороших отношениях. Просил, чтобы мы приняли участие в устройстве управления корпуса. Конечно, чем сможем, тем и поможем, — сказал первый секретарь обкома.

Мне понравилась позиция Попова — сразу за дело! Мы сели за стол для заседаний, нам принесли душистый чай, и я кратко рассказал о себе. Борису Вениаминовичу понравилось, что я не покидаю Ленинградский военный округ, хотя я к такому решению имел весьма отдаленное отношение. Я рассказал, что офицеры управления — это выдвиженцы, им необходимо время для адаптации. Подчеркнул, что вижу сегодня главную трудность в обеспечении 50 процентов офицеров квартирами и приобретении хотя бы минимального количества канцелярской мебели для штаба. Попов при мне вызвал хозяйственника и дал задание — утром следующего дня прибыть в здание штаба корпуса и там обговорить все вопросы по мебели и вообще канцелярским принадлежностям.

— У вас, наверное, нет ни карандаша, ни листа чистой бумаги. Так, что ли?

— Конечно, так. И если вы нам поможете и в этом — будем глубоко благодарны.

Потом он сказал хозяйственнику, чтобы тот «подчистил» все резервы обкома, горкома, комбинатов и доложил ему, сколько в целом область сможет выделить квартир штабу.

— Я здесь недавно, но мне Архангельская губерния нравится, — откровенно заметил секретарь обкома. — А вот Валит говорит, что такого райского уголка на земле больше нет. Одна Двина чего стоит. Царю в Питер отсюда возили стерлядь.

— Да не только стерлядочку, еще и многое другое! — оживился Валит.

— В общем, будем работать вместе. А вы нам нравитесь. Верно, Валит?

На этой мажорной ноте мы и расстались.

Дома меня ожидал царский ужин — свежая жареная рыба! Правда, не стерлядь, а треска, но очень вкусная. Наверное, еще и потому, что впечатлений было много, а настроение — хорошее. Ничего, не пропадем!

В управление начали прибывать офицеры. Из Забайкалья вернулись многие служащие. Как всегда в таких случаях, обустройство мы начинали с первого шага — организовывали делопроизводство (обычное и, отдельно, секретное), приобретали или сами «изобретали» формы различных документов в соответствии со штатами и табелями, решили сложнейшую задачу распределения служебной площади, фактически заново телефонизировали здание и т. д.

Вскоре состоялось первое совещание всего управления. Посвятили мы его организационным вопросам и функционированию нашего управления. Основным «узким» местом было то, что никто в своей новой, теперешней роли никогда еще не выступал и глубоко своих функций не понимал. Была поставлена задача — создать твердую и четкую систему управления подчиненными войсками (так, чтобы не мешать, а помогать им) и на штабных тренировках в короткие сроки сколотить непосредственно само управление корпуса. Тут же приходилось лично заниматься с каждым, разбирая его функции и методы работы в штабе и в войсках.

Постепенно мы набирали силу. Со временем стали даже выезжать в дивизии, организовывать и проводить занятия. Особенно быстро адаптировались к новым условиям артиллеристы. Начальник артиллерии корпуса полковникВ. Пиратов и начальник штаба — подполковник Н. Гнюбкин умело организовали и занятия у себя в отделе, и быстро нашли контакт с подчиненными артиллерийскими и ракетными частями. Быстро набирал силы отдел боевой подготовки корпуса, который возглавлял полковник Калайда. Начальником политотдела корпуса был полковник Н. Г. Филоненко — чудесный человек и прекрасный редкостный политработник. Он очень много сделал и для становления управления корпуса, и для выучки подчиненных войск.

О последнем хотелось бы сказать особо. Это был самоотверженный, до конца преданный делу офицер. Он совершенно не щадил себя, выполняя свой долг. В отличие от многих других политработников этого уровня, он совершенно не претендовал на власть и не стремился командовать. Наоборот, максимально укреплял единоначалие и создавал условия наибольшего благоприятствования для командиров всех рангов, начиная от командира корпуса. Приезжая в ту или иную воинскую часть, разговор с политработниками он обычно начинал так: «Доложите, какие задачи поставил командир на этот месяц и в целом на период обучения!» Если офицеры начинали «плавать», то Николай Григорьевич требовал, чтобы принесли приказ командира полка и вместе с ними начинал изучать и определять, а что должны сделать политработники части, чтобы обеспечить выполнение приказа командира полка. Затем растолковывал, как это практически делается.

Я уже говорил, что мне не довелось лично знать начальника Главпура Красной Армии генерал-полковника Александра Сергеевича Щербакова. Но мне много рассказывали о его методах работы. А то, что он ушел из жизни в 44 года, означает, что он сгорел на службе.

Так же сгорел и Николай Григорьевич Филоненко.

Такими же были начальник политуправления Северного округа генерал-лейтенант Липораев, начальник полит-управления Ленинградского военного округа Можаев, начальники полиуправления ГСВГ Мальцев и Медников, начальник политотдела 131-й мотострелковой дивизии в Печенге полковник Толочко, заместитель командира 56-го стрелкового полка (которым я командовал) в Мурманске подполковник Сбитнев, генерал-майоры Серебров и Павлов, с которыми я нес службу в Афганистане, последний начальник политуправления Сухопутных войск Николай Андреевич Моисеев. Конечно, из другой категории политработников можно было бы перечислять многих, из числа заместителей по политчасти или членов Военного совета, с которыми мне пришлось служить рядом или на незначительной дистанции и которые далеко не все хотели «гореть» на службе.

Как уже упоминалось выше, начальником отдела боевой подготовки корпуса был полковник Петр Трофимович Калайда. О нем в частях корпуса ходили легенды. Даже придумали такую присказку: «У нас беда — к нам приехал Калайда». Но это говорилось не зло, а по-доброму. Когда он приезжал в полк или дивизию, то состояние боевой подготовки выворачивал «наизнанку». Ничего от его глаза не укрывалось. Но он же и учил, как организовать боевую учебу. Калайда был классный методист и очень настойчивый, трудолюбивый офицер.

Со временем наше Управление корпуса приобрело и знания, и опыт, и желание хорошо работать, и умение отыскивать необходимые каналы, которые, в частности, помогли бы поднять материальную базу частей корпуса. В первую очередь это были местные органы власти. Благодаря сразу налаженным близким деловым отношениям с первым секретарем Архангельского обкома КПССБ. В. Поповым и первым секретарем Вологодского обкома КПСС А. С. Дрыгиным мне уже летом 1967 года удалось добиться получения по одному строящемуся жилому дому и в Архангельске, и в Вологде. Для 77-й Гвардейской мотострелковой дивизии заложили еще один большой жилой дом на Лесной Речке, в 15 километрах от Архангельска. В Грязовце Вологодской области для 69-й мотострелковой дивизии — жилой дом и казарму. Правда, в двух последних случаях по 30 % жилья отводилось для местных органов, зато 70 % получали офицеры этих дивизий, фактически не затрачивая и рубля из военного бюджета. Кроме того, оба обкома помогали, как могли, различными строительными материалами. Поэтому мы проводили не только ремонт казарменного фонда без участия средств Ленинградского военного округа, но и создали хорошую полевую учебную материальную базу. А самое главное — в дивизиях для каждого полка и отдельно батальона построили в запасных районах деревянные военные городки (кое-где поставили и сборно-щитовые казармы) со всеми удобствами. Они служили для нас районами приема, обработки и подготовки людских ресурсов и автомобильной техники из народного хозяйства на случай развертывания по мобилизационному плану. Однако в летние месяцы (июнь — август) эти военные городки использовались как пионерские лагеря, куда отправлялись ребятишки из Архангельска и Вологды, в том числе и дети офицерского состава. Как говорится, убивали двух зайцев.

Вот это прямая и непосредственная забота местных органов власти о наших военных. Командующий войсками округа Шавров, к сожалению, даже ничего не знал, как и что делается в корпусе. А я умышленно ему обо всем этом не докладывал, опасаясь, что он может поломать все мои планы.

Кстати, надо отметить, что через год во время проведения итогов боевой учебы в сферу проверки центра попала и наша 77-я Гвардейская мотострелковая дивизия. Она отчиталась и вместе с командиром дивизии генерал-майором Юрием Павловичем Максимовым была отмечена в приказе Главнокомандующего Сухопутными войсками в числе лучших. В акте проверки была особо подчеркнута высокая мобилизационная готовность дивизии (она развертывалась до полного штата) и «способность в любое время года принять ресурс в полном объеме, для чего созданы отличные условия». Генерала Максимова вскоре заслуженно выдвинули на повышение. В последующем он хорошо командовал Туркестанским военным округом в период пребывания наших войск в Афганистане, лично проводил ряд боевых операций, руководил Южным стратегическим направлением и, наконец, был назначен на должность Главнокомандующего Ракетными войсками стратегического назначения, то есть одним из пяти видов Вооруженных Сил. И успешно руководил этим ответственным участком.

Но, что интересно отметить, приблизительно за два месяца до этой проверки в корпус приехал командующий войсками Ленинградского военного округа генерал-полковник Иван Егорович Шавров. Вместе с ним — начальник штаба округа генерал-лейтенант Иван Ильич Белецкий и огромная, так сказать, «группа». Трудно объяснить, чем была вызвана эта поездка. Возможно, тем, что я постоянно надоедал и командующему, и штабу, и службам округа, чтобы они повернулись лицом к корпусу и помогали (особенно материально). А может, командующий «пронюхал» в центре, что одна из дивизий корпуса будет проверена, и решил упреждающим выездом и смотром подтянуть войска. Конечно, любая проверка или смотр встряхивают всех. Но в одних случаях — после таких проверок начинается движение вперед, а в других — не остается никаких следов или даже наоборот.

Шаврову ничего не нравилось. Даже построенные нами без его участия пункты приема (а точнее, лагерные городки) вызывали критические замечания. Хорошо, что с ним был Белецкий, с которым можно было нормально общаться.

Когда командующий Шавров на совещании руководящего состава подводил итоги за год, то, естественно, каждый ожидал, что он услышит и положительные моменты, и недостатки. Во всяком случае, 6-я армия, 30-й армей-ский корпус и наш 26-й армейский корпус, как главные составляющие округа (если речь идет о Сухопутных войсках), должны были такие оценки получить. А мы тем более ожидали их, так как нас проверял центр. Однако когда командующий коснулся 26-го корпуса, то сказал: «Управление округа во главе со мной заблаговременно и хорошо поработало в этом корпусе, устранило имеющиеся там серьезные недостатки, были созданы благоприятные условия, и поэтому они отчитались положительно». Все!

Вот так! Получалось, что лишь благодаря ему, Шаврову, мы отчитались положительно! А если бы не он (а он был в корпусе только одни сутки), то, гляди, и провалились. А как же труд офицеров, хотя бы 77-й Гвардейской дивизии? Ведь дивизия отмечена в приказе Главкома Сухопутных войск! Почему об этом ни слова?

За долголетнюю службу на Севере мне лично приходилось непосредственно контактировать со многими командующими. До 1955 года включительно Северным военным округом командовал генерал-полковник Владимир Яковлевич Колпакчи. Это был высококультурный, тактичный, интеллигентный, всесторонне эрудированный военачальник. Слушать его было одно удовольствие. Мы, как губка, впитывали все, что он говорил. Его наука была посильнее любой академии (особенно мне запомнились сборы командиров полков и дивизий, которые он проводил летом 1955 года в заполярном Луастари).

Его сменил генерал-полковник Андрей Трофимович Стученко. Это уже генерал другого склада — он брал в основном давлением на подчиненных. Но видел, кто старается, видел результаты и поощрял, а если не тянет — снимал. Однако огульно никого не охаивал.

Затем после расформирования Северного военного округа мы попадаем в Ленинградский военный округ. Командующим войсками был генерал армии Николай Иванович Крылов. Это был настоящий стратег с высокими качествами государственного деятеля, умный, общительный, очень требовательный и решительный военачальник. Фактически он закрепил становление и развил Ракетные войска стратегического назначения (РВСН), которыми прокомандовал почти десять лет (до него были по одному или полтора года Неделин, Москаленко, Бирюзов). Он оставил глубокий след в развитии Вооруженных Сил в целом и особенно Ленинградского и Московского военных округов, а также РВСН страны. Он всегда видел и коллектив в целом, и каждого человека в отдельности.

В Ленинградском военном округе его сменил генерал армии Михаил Ильич Казаков — не очень словоохотливый, но мудрый генерал. Умело подхватив начатую Крыловым линию на развитие базы округа, он добился впечатляющих результатов. Личный состав не обижал. Был заботлив и внимателен.

После генерал-полковника Сергея Леонидовича Соколова, который прокомандовал округом полтора года (период, когда я учился в Военной академии Генштаба), на ЛенВО был назначен генерал-полковник Иван Егорович Шавров. Это был генерал с замедленным мышлением и замедленными действиями. Я поражаюсь, как маршал Виктор Георгиевич Куликов (он был в то время начальником Генштаба) мог назначить его после Ленинградского военного округа начальником Военной академии Генерального штаба. Ведь Шавров всегда работал только на себя. Может, его перевели в академию, чтобы он не мучил войска?

Будучи командующим войсками ЛенВО, он прямо заявил, что все основные силы и материальные средства надо сосредоточить на войсках вблизи Ленинграда, а затем уже на тех, что в Выборге, Петрозаводске и Мурманске. А в Архангельск, в этот «медвежий угол», куда никогда не ступит нога ни одного военачальника, вообще ничего не давать". И не давал до тех пор, пока я не выступил на заседании Военного совета округа, а затем и на партийном активе и не заявил, что «это дискриминация тысяч военнослужащих. Командование округа может оценивать, отдельно командиров, но не обращать внимания на целые соединения — это недопустимо».

Шавров вызвал меня к себе и тягуче-медленно начал выяснять, «что это генерал разошелся». Я постарался спокойно, с цифрами в руках показать ему, что ни в 1967-м, ни в 1968 годах корпусу фактически никаких средств на развитие не выделялось.

— Но вы же там что-то строите?

— Верно, строим. Но вы, товарищ командующий, за все это время корпусу ничего не выделили. Даже символически. А ведь управление корпуса создано заново. Это было сложно. Тем более когда нет вашей поддержки.

— Это длится второй год! Вы официально объявили, о чем говорят ваши генералы, что наш корпус можно со средствами и обойти.

— Во-первых, я не обязан перед кем бы то ни было отчитываться, как я распределяю средства. А во-вторых, никто никогда и нигде не распылял средства, если хочет что-то получить в лучшем виде.

— Товарищ командующий, мы не претендуем на равные пропорции с теми, кто стоит у вас на главном направлении. Но и не хотели бы, чтобы вообще на нас не обращали внимание. Я же не могу постоянно клянчить у партийных и советских органов.

Я понял, что Шавров остался при своем мнении. Поэтому вынужден был посетить начальника штаба округа генерала Белецкого и, по совету члена Военного совета округа генерала Можаева, рассказать обстановку более подробно, чем это можно было сделать с трибуны. Передал наш разговор с командующим, из которого следовало, что изменений в лучшую сторону можно и не ждать. Поэтому попросил их повлиять. Они обещали.

Посетив также заместителя командующего войсками округа по строительству, а также начальника финансового управления округа, попросил их подсказать начальству, что нашему корпусу надо выделить как минимум какое-то количество средств. Они тоже со мной согласились и пообещали поддержку.

Видно, у руководства все-таки произошел какой-то разговор, потому что через две недели приехал заместитель командующего войсками округа по строительству с группой помощников и заявил, что при уточнении плана строительства и капитального ремонта на следующий год командующий поставил задачу изучить, в чем нуждается 26-й армейский корпус, и внести конкретные предложения — что можно сделать.

Это меня обрадовало, и я сразу пообещал строителям выделить необходимое количество личного состава для оказания помощи в сложных работах. Но настоял, чтобы объекты, которые будут строиться в 1969 году, пустили бы свои «корни» уже в текущем, 1968-м.

Со мной согласились. Объехали мы все части в районах Архангельска (в том числе Лесную Речку), Вологды, Грязявца и т. д. Конечно, запросы (и обоснованные) у нас были большие, но выполнили их на 30 %. Да и это хорошо! В таких случаях я всегда вспоминаю пересказанный мне генерал-лейтенантом Иваном Семеновичем Варенниковым (а мы с ним подружились во время моей учебы в Военной академии Генштаба) разговор, который состоялся в 1955 году между маршалами Жуковым и Василевским, с одной стороны, и маршалом Еременко (ему только присвоили это высокое звание) и генералом Варенниковым — с другой. Они вспоминали Сталинградскую битву. Когда было уже совсем плохо и решать задачу без свежих сил было невозможно, Еременко начал просить у представителей Ставки ВГК подкрепление. Разговор был приблизительно следующий. Жуков, обращаясь к Еременко:

— А помнишь, Андрей Иванович, как ты жал на нас, чтобы дали Сталинградскому фронту как минимум три дивизии?

— Еще грозился позвонить Верховному.

— Ну, это я горячился. На всякий случай.

— Но мы-то тебе сказали: ты же знаешь, для чего мы копим резерв, ну как можно в этих условиях его растаскивать? Вот получай одну дивизию Родимцева, и всё. И ты обошелся. Выполнил задачу — устоял. Так что мы тебя обвели.

— Это верно. Только не совсем ясно, кто кого обвел. Когда я просил три, то думал, что не дадут ни одной. Ведь я же знал, для чего концентрируются силы. А тут вдруг неожиданно для меня отвалили целую полнокровную дивизию. Вот так-то. Иван Семенович помнит эту историю.

«В общем, маршалы смеялись, а в то время им было не до смеха, — заключил свой рассказ Иван Семенович Варенников, — ведь тогда решалась судьба Сталинграда, а это была судьба всей страны».

Вспоминая об этом, я был доволен, что склонил строителей округа к строительству хотя бы части объектов, которые нужны были позарез. Ряд объектов, пункты технического обслуживания, склады, учебно-материальную базу мы стали строить хозяйственным способом, но взяли их под фонды округа. Главное — «выбили» несколько жилых домов, казарм, столовых и клубов.

Из моей «северной» службы особо памятен 1967 год — год 50-летия Великой Октябрьской Социалистической революции. Командование Ленинградского военного округа совместно с обкомом, горкомом КПСС и Ленсоветом устроило по этому случаю большой прием. В огромном старинном красивом зале за нарядными столами разместились многочисленные участники торжества. Это были труженики заводов и полей, ученые, писатели, художники, педагоги, врачи, военные — представители всех слоев населения. Звучали речи и тосты наших руководителей. На душе было спокойно, торжественно, во всем чувствовалась уверенность. Цифры и факты, о которых говорили выступавшие, соответствовали действительности, а если они касались перспектив, то не вызывали никакого сомнения в том, что все будет выполнено.

Торжество закончилось. Все стали расходиться. Настроение было приподнятое, но не столько от сухого вина, что нам подливали (к рыбе — белое, к мясу — пурпурное), сколько от общей торжественной обстановки, не фальшивых, а верных слов и мыслей, высказанных на встрече. Все постепенно двигались к выходу. Вдруг ко мне подходит молодой человек и говорит: «Валентин Иванович, вас просят задержаться в проходном зале. Не спускайтесь вниз». Я вышел из зала приема и увидел одиноко стоящего недавно назначенного на должность командующего 6-й армией генерал-майора Бахметьева.

— Что вы в такой вечер скучаете?

— Да нет. Мне сказали задержаться.

К нам подошел командир 30-го армейского корпуса. Публика уже почти растаяла, и нас пригласили в соседний очень нарядный, но небольшой зал. Там стояли небольшие столы, за которыми располагались по 4—6 человек. Кое-где к стенам прислонились диванчики и кресла. Ближе к центру стоял роскошный белый рояль. В стены были вмонтированы разные украшения. Особо блистательно в прямом смысле слова выглядели пол из чудесного паркета, а также люстры и канделябры. Убранство зала дополняли букеты цветов. Нас втроем посадили к столу, за которым уже сидел неизвестный мне, но хорошо знакомый моим коллегам мужчина средних лет. Они тепло пожали друг другу руки. Он, не спрашивая, налил напиток в небольшие игрушечные рюмочки. На столе — фрукты, шоколад. За нашим столом было еще два свободных стула. Я осмотрелся. Все тихо, вполголоса разговаривали, мои соседи по столу — тоже, но я их не слушал, а с интересом рассматривал все вокруг. Среди гражданских почти никаких знакомых лиц. Руководство округа — за одним столом с руководством области и города. Всего в зале было не более 30 человек. Мягкий, слегка приглушенный свет создавал теплую, чуть ли не семейную атмосферу. Я тоже включился в разговор. Оказывается, за нашим столом был первый заместитель председателя Ленсовета. Он с увлечением рассказывал о перспективах развития Ленинграда. Потом вдруг его лицо засияло улыбкой и он тихо сказал: «А вот и концерт. У нее чудесный голос».

В этот момент совершенно незаметно появилась миловидная, небольшого роста, вся в розовом молодая женщина, встала посреди зала ближе к роялю. Ничего не объявляя, начала петь. Это были романсы — наши, русские, народные. Ее бархатный голос проникал в самые потаенные глубины души. Она начала петь третий романс, когда к нашему столу подсел среднего роста крепкий мужчина с очень привлекательным лицом и ярко-голубыми глазами:

— Мы решили попросить вас, Валентин Иванович, вручить певице от всех присутствующих цветы.

И здесь же появились розы. Естественно, я с удовольствием выполнил эту миссию. Когда я произнес слова благодарности за радость, которую она несет людям, и подал цветы, она прижала их к себе и всем низко поклонилась. Так красиво смотрелись на мягком розовом фоне ее платья темные розы. Дальше она продолжала петь уже с цветами. А «голубые глаза» продолжали сидеть за нашим столом и улыбаться. Мы познакомились поближе. Моим новым открытием стал второй секретарь Ленинградского обкома КПСС Григорий Васильевич Романов. Оказалось, что он тоже участник войны. В последние годы окончил Ленинградский кораблестроительный институт. Тот самый институт, куда я мечтал попасть после средней школы. Такие вот интересные параллели. Во время службы в ЛенВО мне довелось с Романовым встречаться многократно. И каждый раз он чем-то корпусу помогал. А позже нас судьба свела уже при других обстоятельствах.

Вернувшись в Архангельск, выслушал в шумливо-ворчливом тоне упреки Попова: «Что-то командир корпуса отбивается от своих земель. На праздники — в Ленинград, а не с нами. В этот раз простим, поскольку мы тоже выходцы из Ленинграда, но впредь просим быть только с нами». И вдруг перешел на другую тему:

— Слушай, Валентин Иванович, — когда он бывал особо хорошо расположен, то обычно переходил на «ты», — у нас на весь Архангельск есть только два ЗИМа. Один у командира корпуса, а второй — у попа. Поэтому и обком, и горком, и облисполком, и горисполком, да и вообще вся общественность города, когда едет ЗИМ, вечно гадают: то ли это поп и надо снять шапку, встать на колени и перекреститься, или же это командир корпуса и всем надо вытянуться по стойке «смирно» и молодцевато отдавать честь, пожирая начальство глазами. А так как церковь-то находится рядом со штабом корпуса, вы оба ездите по одним маршрутам, то каждый день люди теряются в догадках. Что-то надо делать.

— Борис Вениаминович, да я готов хоть сегодня его сдать, если будет вместо него приличная «Волга». ЗИМ вечно ломается.

— Так за чем остановка? Согласуйте со своим начальством. Если оно не против, то можно сдать свой ЗИМ в наш гараж и получить хорошую «Волгу» из группы гостевых. Мы ЗИМ отправим в Москву, а там его обменяют на новую «Волгу».

На том и порешили. Через генерала Белецкого я договорился с автослужбой округа, они прислали по этому поводу официальную телеграмму, и мы провели обмен. Все были довольны. Но больше всех я, водитель и адъютант. С этим ЗИМом действительно было много мороки. И Попов понимал, что я испытываю двойное неудобство: во-первых, никто из руководства области машин такого класса не имеет, и, во-вторых, дряхлый ЗИМ всегда может задохнуться, и тогда его надо вместе с генералом доставлять на буксире в штаб.

Позвонил в Вологду Дрыгину — тот тоже ворчит: "Всё вас в Ленинград тянет. Конечно, город хороший. Я сам был много лет секретарем Ленинградского обкома по сельскому хозяйству. Но имейте в виду: к нам скоро приезжает Алексей Николаевич Косыгин на неделю — будет вручать области орден Ленина, а перед этим объедет трудовые коллективы. Только на Череповецкий комбинат отведен весь день. Так что планируйте быть все это время с нами.

У меня навечно осталась в памяти эта встреча с удивительным и редкостным человеком. На мой взгляд, у нас в стране после Ленина и Сталина более сильного государственника, чем Алексей Николаевич Косыгин, не было. В период Хрущева ему, конечно, пришлось немало пережить и испытать на постах руководителя Министерства товаров широкого потребления, затем первого заместителя, а потом и — председателя Госплана СССР. Шестнадцать лет быть председателем Правительства (с 1964 по 1980 гг.), да еще такой страны — это подвиг. Умело проводя линию по нейтрализации или максимальному снижению негативных последствий от вредных течений и позиции лиц, формировавших у генсека неправильные представления по экономическим проблемам, Алексей Николаевич всячески старался объяснить, какими должны быть условия, необходимые для развития объективных законов социализма. И не его вина в том, что во второй половине 70-х темпы роста нашего народного хозяйства стали снижаться. Он знал пути выхода из надвигающегося застоя, предлагал конкретные меры, однако интриганы, сколотившие вокруг доверчивого Л. И. Брежнева непробиваемое кольцо, не позволили ему осуществить свои планы. Это по существу и являлось причиной некоторых теневых моментов в экономике. Но это еще не было даже началом постепенного развала. Однако государственный организм уже был болен, особенно его экономика. Болезнь прогрессировала и была объективно признана де-факто и де-юре во времена Хрущева. Она протекала подспудно. Но даже в этой форме обычные таблетки, массажи, инъекции, капельницы уже не могли помочь — нужен был скальпель. Но Косыгину просто-напросто решать проблемы с помощью Брежнева не дали, а Брежнева кое-кто отговаривал от радикальных шагов. Когда же не стало ни Косыгина, ни Брежнева, ни тем более Андропова, а наверху воцарил Горбачев, болезнь стала быстро прогрессировать.

Об этом еще будет подробный разговор, а сейчас вернемся в Вологду.

Визит А. Н. Косыгина произвел сильнейшее впечатление. Само торжество с вручением ордена и посвященный этому событию прием запланировали на последний день пребывания. А перед этим — многочисленные встречи в коллективах. В отличие от других руководителей, Алексей Николаевич проводил их по-деловому, без парадов и пышных рапортов о достижениях. Разбиралось состояние дел, как оно есть, и на месте принимались решения: об оказании помощи государством (к чему, конечно, каждый раз стремилось областное руководство), о подключении резервов области, о которых Косыгин был прекрасно осведомлен, чем часто и ставил местных руководителей в неловкое положение, или же, наконец, о переустройстве производства с целью обеспечения его рентабельности. Во время встреч А. Н. Косыгин убеждал руководителей предприятий в целесообразности организации производства побочной продукции, которая со временем могла бы стать основной. «Что касается Госплана, то мы все вопросы согласуем», — успокаивал Косыгин тех, кто кивал на центр, что, мол, там это не позволят.

Еще и еще раз вспоминаю я посещение Алексеем Николаевичем Череповецкого металлургического комбината. Одна треть времени была посвящена объезду и обходу основных его производств, после чего состоялось подробное, детальное обсуждение и анализ состояния и перспектив развития комбината. Уже в то время этот гигант имел современную электронику, богатый банк данных по состоянию производства. Поэтому анализ и расчеты составлялись относительно неплохо. Но председатель правительства часто выдавал им из своей памяти такие цифры, что ставил череповецких корифеев в тупик — перепроверив все через ЭВМ, они убеждались в удивительной точности расчетов Косыгина. Особый акцент был сделан на необходимости увеличения количества коксовых батарей. Было очень наглядно показано, что Воркута способна вдвое увеличить подачу угля, а Череповецкий комбинат мог бы пересмотреть технологию производства кокса на старых батареях и, добавив новые, поднять производство кокса в 1,7—1,8 раза. А это выгодно и комбинату (рабочему классу и инженерно-техническому составу), и стране, и нашей соседке Финляндии, которой кокс поставляем только мы. «Это уже политический вопрос», — заключил Алексей Николаевич.

Вообще 1967 год был знаменателен многими событиями. В общегосударственном масштабе — это 50-летие Великой Октябрьской Социалистической революции. В честь этого юбилея учреждены памятные знамена (решением ЦК КПСС, Президиума Верховного Совета СССР и Совмина СССР), которыми награждались также и лучшие воинские части, и корабли Вооруженных Сил.

8 мая был открыт памятник — Могила Неизвестного Солдата в Москве у Кремлевской стены. Зажжен Вечный огонь в память героев, погибших в годы Великой Отечественной войны. Принят Закон «О всеобщей воинской обязанности». Хоть ничего нового он и не открывал, но роль и значение защиты Отечества в современных условиях в нем подчеркивалась с новой силой. Это отвечало духу времени. Закон совершенно не нагнетал обстановку, но и не предавал забвению необходимость бдительно стоять на страже нашей независимости. События на Ближнем Востоке — агрессия Израиля и позиция США в этом конфликте наглядно показали, что нам нельзя расслабляться.

Мы гордились крупными достижениями в народном хозяйстве, в том числе сообщениями о принятии в промышленную эксплуатацию Братской ГЭС мощностью более 4-х миллионов киловатт-часов, о сдаче Красноярской ГЭС, которая дала промышленный ток, о принятии в эксплуатацию двух гигантских газопроводов — один на Чехословакию, а второй — из Средней Азии в центр страны и т. д.

Естественно, для нашего 26-го армейского корпуса самым важным было то, что он существовал уже не на бумаге, а состоялся фактически и довольно успешно заявил о себе.

Бывали в нашей жизни и «дни веселые». Как-то в начале 1968 года говорю Б. В. Попову, что в связи с 50-летием создания Вооруженных Сил надо отметить эту дату достойно, чтобы это прозвучало в народе.

— Иначе и быть не должно, — сказал мне первый секретарь обкома. — Я, кстати, уже поручил идеологическому и орготделу разработать совместно с военными план мероприятий.

— Но я бы хотел согласовать один принципиальный вопрос. Учитывая, что народ проявляет большой интерес к технике и вооружению, позвольте организовать на площади Профсоюзов выставку, которая бы действовала в течение недели — с 17 по 23 февраля.

— Возражений нет. Наоборот, будем приветствовать. Надо привлечь милицию для поддержания порядка.

Решение принято. Машина закрутилась. Политотдел вместе с обкомом и горкомом КПСС занялся подготовкой и проведением массовых мероприятий — торжественных собраний, встреч и т. д., а отдел боевой подготовки корпуса — этой выставкой (кстати, подобную организовали и в Вологде).

Зная, какой это вызовет интерес, мы выставили боевую технику — танки, боевые машины пехоты (только получили), бронетранспортеры, тягачи, в том числе ГТС, артиллерийские и минометные системы, инженерную технику, технику связи и химзащиты — в нескольких экземплярах. Мелкие виды оружия, техники и имущества располагались в огромных освещенных палатках-павильонах. Все это было расставлено по периметру самой большой площади города, которая отлично освещалась. В двух противоположных концах ее развернули пункты питания — по несколько походных кухонь с гречневой кашей и горячим сладким чаем. В центре площади располагались штаб выставки, громкоговорящие средства, диспетчерская с проводниками и экскурсоводами (на каждом учебном месте имелся инструктор, который постоянно давал пояснения).

Выставка работала ежедневно с 8 утра и до 9 вечера. И все это время была буквально «забита» посетителями. Попов звонит мне на третий день:

— Валентин Иванович, ну, ты парализовал город: школы пустые, государственные служащие наполовину отсутствуют, некоторые рабочие умудряются исчезнуть, даже в кинотеатры никто не ходит. Что будем делать?

— Радоваться будем. Радоваться и дотягивать до 23 февраля.

— Это верно. Отступать нельзя.

В общем, наша выставка произвела в окрэге настоящий фурор. Звонили, наводили справки: «Что вы там сделали, что даже здесь не перестают говорить?»

В стране каждый день происходили какие-то знаменательные события: ввод в строй новых мощностей, празднование 50-летия Советских Вооруженных Сил, проведение в ЛенВО фронтовых командно-штабных учений, в которых в своей роли выступал и наш 26-й армейский корпус. Мне импонировало, что корпус был использован на очень хорошо известном лично мне операционном направлении: наступали из района реки Титовки, в 90—100 километрах западнее Мурманска. Управление корпуса, которому исполнился всего год, справилось со своими задачами в полном объеме, и это был хороший показатель. Отличилась и 77-я Гвардейская мотострелковая дивизия нашего корпуса. Так что в целом мы были на высоте.

Что касается международных событий, то, как я уже говорил, главным из них была «шестидневная» война Израиля с арабскими странами. И хоть она для нас тоже ущербна, но жесткая позиция Советского правительства и лично Косыгина не позволила уронить авторитет СССР.

Однако центральным мировым событием 1968 года стало вступление на территорию Чехословакии воинских частей соседних с ней государств: Болгарии, Венгрии, ГДР, Польши и, естественно, Советского Союза. Цель акции состояла в том, чтобы оказать помощь трудящимся этой страны и отстоять социализм от посягательств внутренних и внешних врагов.

В последние годы много лжи выплеснуто на страницы периодики и телеэкраны по поводу так называемой «пражской весны». Что же было на самом деле? В 60-е годы внешняя и внутренняя реакция, используя демократические институты государства, начала всё больше и больше выступать против существующего в Чехословакии общественного строя. Когда эти силы стали уже представлять реальную угрозу для страны, ее руководство обратилось к государствам Варшавского Договора с просьбой оказать помощь Чехословакии. Правоохранительные органы и армия самой Чехословакии в то время были еще слабыми во всех отношениях, в том числе и в морально-политическом. Поэтому речь шла и о военной помощи.

Внимательно наблюдая за развитием ситуации в этой стране, Советское правительство сделало заявление о том, что силы, накаляющие здесь обстановку, тем самым затрагивают интересы СССР и других стран социалистического содружества, связанных между собой договорными обязательствами. Это угрожает миру в Европе и международной безопасности.

Однако силы реакции должного вывода не сделали. Вот почему Советский Союз, по согласованию с другими странами — соседями Чехословакии, вынужден был ввести свои войска на ее территорию. Сразу же было сказано: как только нормализуется обстановка и угроза безопасности будет снята, войска будут немедленно выведены.

Разумеется, Советское правительство понимало, что такой шаг встретит негативную реакцию Запада. Тем более что спецслужбы Запада сами являлись первоисточником этого накала и подталкивали контрреволюцию к выступлению. Поэтому наше руководство разъясняло, что эти действия продиктованы именно заботой о мире, что в этих действиях совершенно не затрагиваются интересы других стран и что у Советского правительства была и остается принципиальная линия на укрепление сотрудничества со всеми странами мира.

Несмотря на это средства массовой информации Запада подняли вокруг этого события небывалую шумиху, напирая в основном на два момента: во-первых, войска Варшавского Договора были введены в Чехословакию якобы без ведома руководства страны; а во-вторых — никакой внешней угрозы, а тем более агрессивных намерений какой-либо страны по отношению к Чехословакии не было. Что ж, такую реакцию следовало ожидать. Было бы наивно думать, чтобы Запад отнесся с пониманием к нашему шагу. Им надо было все извратить и выставить нас как захватчиков, оккупантов, как впоследствии сделал это Горбачев, холуйствуя перед Западом. Подталкиваемый, конечно, А. Н. Яковлевым, он заявил, что ввод советских войск был ошибкой, однако ничего не сказал о том, как же на самом деле развивались события. И нынешние российские псевдодемократы продолжают обвинять СССР в том, что он будто бы расправился с пресловутой «пражской весной».

Если же придерживаться исторической истины, то надо признать, что в ходе социалистического строительства в Чехословакии были и достижения и упущения, правильные решения и серьезные ошибки. Такова жизнь. Были допущены ошибочные выводы о достигнутых показателях, переоценивался уровень морально-политического единства общества. Бюрократы слепо копировали то, что делалось у нас. А ведь в ЧССР была совсем иная ситуация. Все просчеты способствовали тому, чтобы реакция подняла голову. Внутри партии стали распространяться ревизионистские взгляды. В связи с этим в 1966 году был созван 13-й съезд КПЧ, который четко определил пути преодоления препятствий, возникших в основном по субъективным причинам. Но реальной работы по выполнению этих решений развернуто не было. В связи с этим кризис в партии и в обществе усугублялся. Правые силы брали верх все больше и больше.

Собранный в начале 1968 года Пленум ЦК КПЧ избрал новое руководство партии, большинство из которых составляли правые оппортунисты во главе с А. Дубчеком. Страна пошла под уклон. Народ возмущался. Но реакция, морально и материально поддержанная Западом (в первую очередь ЦРУ США), перешла в открытое наступление. Прикрываясь демагогическими лозунгами о демократизации общества, она выдвигала лозунг борьбы за новую модель социализма, а фактически это была борьба против социализма, за реставрацию капитализма (точь-в-точь как у нас — все повторилось). В итоге к концу лета 1968 года чехословацкое общество было на грани гражданской войны. Поэтому огромное количество граждан — патриотов Чехословакии обращались к социалистическим странам с призывом о помощи. Это был зов народа. Видно было, что своими силами безоружный народ с контрреволюцией не справится. Должны ли и могли ли мы стоять в стороне? Нет, конечно. Тем более что и Варшавский Договор обязывал нас протянуть руку помощи чехословацкому народу.

Чехословацкому народу было к кому обратиться за помощью в 1968 году, а советскому народу в 1991 году уже не к кому было обратиться.

К чему приводит безучастное отношение к напряженным социально-политическим ситуациям — уже, надеюсь, всем понятно. Наглядным примером может быть наша страна. Период предательской перестройки, а затем диких реформ ввергли Россию в катастрофу, а мы не смогли этому противостоять. Так произошло в той же Чехословакии и в других странах Восточной Европы, стоявших на пути социалистического развития. Именно Горбачев, Яковлев и Шеварднадзе — продавшиеся Западу и преданные ему — вначале внесли разброд и шатание во все эти страны (в том числе в Чехословакию, признав наш ввод войск ошибкой — по их понятиям, надо, чтобы еще тогда, в 1968-м, был реставрирован капитализм), а потом, после насильственного развала Варшавского Договора, закрыли глаза и умыли руки, когда там совершались контрреволюционные перевороты. Что касается Чехословакии, то она, как все остальные, не только капитализировалась, но и развалилась на Чехию и Словакию! А ведь 80 лет назад — 30 октября 1918 года — народы Чехии и Словакии приняли Декларацию, в которой было записано решение о создании единого суверенного государства чехов и словаков. И такое государство было создано, и оно процветало. Фактически это было многонациональное государство: около одной трети населения венгры, поляки, немцы, украинцы. Перед Второй мировой войной это было современное европейское единое государство. Его единство сохранилось и после разгрома Советской Армией немецко-фашистских войск, оккупировавших Чехословакию. Но общая линия Запада, который следовал стратегическим курсом А. Даллеса, направленным на ликвидацию социализма на планете, коснулась в самом полном объеме и Чехословакии. Однако тогда, в 1968 году, все мы гордились тем, что наша страна не осталась в стороне от событий, которые происходили в Чехословакии, и вместе с другими социалистическими странами протянула ей руку помощи. Некоторые политики уже позже высказывали различные версии возможного развития событий. Например, говорилось, что США (и Запад в целом) мог бы вмешаться в эту ситуацию, но им не позволила сделать это находившаяся в то время в самом разгаре война во Вьетнаме.

Даже если представить гипотетически, что США тогда воевали с Вьетнамом, на каком юридическом основании они могли бы вмешаться в события в Чехословакии? У нас, как уже говорилось, существовал Договор о дружбе и взаимопомощи. У США такого договора не было. Мы находились в одном союзе — Варшавском Договоре. Мы просто обязаны были помочь! Да, Дубчек за такой помощью не обращался. Но ведь он же предатель чехословацкого народа! А вот общественные организации, здоровая часть компартии Чехословакии, представители народа звонили во все колокола.

Каковы же последствия ввода войск СССР? Чехословакия, как и ГДР, была в числе самых развитых стран мира. Социально-бытовые условия и уровень благосостояния народа был высокий. Безработица отсутствовала. Бесплатное медицинское обслуживание, бесплатное образование, бесплатное обеспечение трудящихся жильем — словом, народ страны единой поступью шел вперед, процветал. А после «бархатной революции», точнее, контрреволюции в Чехии и Словакии — вернулись все «прелести» капиталистического «рая»: и сверхбогатые, и бедные, и нищие, и безработные.

Мы вообще гордились и нашей страной, и нашим народом, и нашим руководством. И это не блеф, не вздор человека, обязанного тому времени. Действительно, именно этот дух царил в стране.

1969 год начался для Советской страны нормально. Но потом два события (одно — областного, а второе — союзного масштаба) наложили определенный отпечаток на нашу жизнь. Первое — это несчастье, которое произошло на Архангельском бумажном комбинате: по неизвестным причинам в одном из цехов взорвалась огромная емкость с хлором, и десятки тонн ядовитой жидкости вытекли в развороченную стену. Несколько человек погибли сразу. Многие пострадали от отравления. Силами нашего корпуса пришлось принимать аварийно-спасательные меры (больше было некому). Обстановка была очень опасной, я лично выезжал к месту аварии и организовывал все работы, а затем наездом проверял ход проводимых работ. Удовлетворен был тем, что все спасатели и ликвидаторы последствий аварии использовали индивидуальные средства защиты. Однако сам я ими, в частности противогазом, не воспользовался, потому что это мешало отдавать распоряжения и управлять действиями наших подразделений. Но в том несчастье судьба над нами смилостивилась — стояли морозы под 40 градусов, а хлор кипит при температуре минус 38 градусов. То есть все находилось на пределе, а ветра почти не было. Небольшое дуновение тихо тянуло хлорное облако в сторону поселка, который был в 10 километрах.

А сам все-таки пострадал — надышался хлора, и у меня образовался отек легких. Состояние было тяжелым, но ложиться в госпиталь мне было нельзя. И все же дело мы довели до конца! А вот с легкими я, хоть и амбулаторно, еще возился несколько месяцев.

Второе событие обрушилось на нас в начале марта: неожиданно для всех произошло кровавое столкновение советских пограничников с китайскими войсками на реке Уссури в районе острова Даманский.

К этому году в связи с курсом, который был взят китайским руководством, Китай впал в глубокий политический и экономический кризис. Он сопровождался фактически и международной изоляцией. Конечно, при определенных условиях обострения между Китаем и Советским Союзом можно было избежать. Но этого не произошло.

В то время наш бывший командарм по Северу Олег Александрович Лосик, будучи генерал-полковником, уже второй год командовал войсками Дальневосточного военного округа. Все очень внимательно следили за ходом столкновений в районе острова Даманский (а позже — в районах Казахстана — Тасты и Жаланашколь). Нерешительность наших пограничников и тягучий характер действий разжигал у китайской стороны агрессивные намерения. В итоге не было ни победителей, ни побежденных. Все затухло. А генерал-полковника О. А. Лосика министр обороны назначил начальником Военной академии бронетанковых войск. Видно, ему действительно больше подходила педагогическая деятельность. На этом поприще в 1975 году Лосик получил звание маршала бронетанковых войск.

А Даманский оставил у нас, у военных, темный след в душе. Есть, к сожалению, в нашей истории и царского, и советского, и тем более нынешнего периода такие эпизоды боевой жизни, вспоминать о которых не хочется. Но если обстоятельства вынуждают тебя к этому, то ты делаешь это со вздохом и большим сожалением. Вот такой же эпизод и с Даманским.

Конечно, не генеральское это дело разбираться, как ведет боевые действия рота или батальон, но во время войны всегда на самом остром участке у нас в 138-й стрелковой дивизии появлялся Иван Людников — командир дивизии, а в 35-й Гвардейской стрелковой дивизии — Иван Кулагин — тоже командир дивизии и тоже генерал. А вспомните Жукова! Он был вначале войны генералом армии, а в 1943 году уже маршалом, и, когда требовала обстановка лично увидеть события, чтобы принять правильное решение, он часами ползал на животе по переднему краю. Жуков принимал решения и управлял боевыми действиями с глубоким знанием ситуации, а в итоге приводил войска к решительной победе.

Помня об этом, я поступал так же и в Афганистане (да и в других странах), в частности во время организации штурма укрепленного района — крепости Джаварра на границе с Пакистаном (округ Хост).

Был генералом армии, но тоже «лазил» там, где, на первый взгляд, можно было бы обойтись без генерала. Но это на первый взгляд. А фактически обстановка требовала личного изучения ситуации.

Видно, обстановка в районе Даманского тоже требовала личного и решительного вмешательства руководства.

Летом 1969 года меня начали «беспокоить» кадровые органы Ленинграда, а затем и Москвы — какая обстановка, все ли в порядке и т. д. Давали понять, что может быть поднят вопрос о моем передвижении. Но куда, кем, когда — все хранилось в тайне. Наконец, позвонил Иван Перфильевич Потапов — заведующий сектором Сухопутных войск адм-отдела ЦК КПСС:

— Мы получили на вас представление на должность командующего армией в Группу Советских войск в Германии. У нас возражений нет. И, очевидно, вызывать вас в ЦК не будем. Я сегодня доложу руководству. У вас по этому поводу нет возражений?

— Нет, конечно. Спасибо. А как скоро это решится?

— В ближайшее время. Правда, есть некоторые препятствия. Но они устранимы.

Я никаких вопросов больше не задавал. Однако ситуацию анализировал. Меня интересовало, кто явился инициатором моего продвижения. И. Е. Шавров? Он этого никогда не сделает. В. Г. Куликов? Он мог бы такой шаг предпринять, но в то время он командовал Киевским военным округом и ко мне никакого отношения не имел. С. Л. Соколов? Вполне вероятно, тем более он был на посту первого заместителя министра обороны и меня уже хорошо знал как комдива и, вероятно слышал, как я командую корпусом.

Но, скорее всего, главным инициатором и пробивной силой в вопросах моего назначения могло быть Главное управление кадров.

Долго ждать не пришлось. Вскоре состоялся приказ министра обороны о моем назначении. Мне было определено время для прибытия в Москву и представления, а также получения предписания к новому месту службы. Конечно, я был рад. Во-первых, повышение и, во-вторых, — в Группу войск, где все части развернуты и боевая учеба — главная забота всех командиров и начальников.

К этому времени мой старший сын Валерий, окончив первый курс Бауманского училища в Москве, поступил в 1968 году в Военную академию им. Можайского в Ленинграде. Но приняли его только на первый курс. Поэтому летом 1969-го он перешел всего лишь на второй.

Учитывая, что мы из Архангельска уезжаем, а в Ленинграде учится сын, я обратился к командующему ЛенВО с просьбой выделить мне в Ленинграде квартиру, куда я мог бы перевезти свои вещи. Пояснил, что квартиру в Архангельске сдаю для командира корпуса. И. Е. Шавров вначале мне категорически отказал. Тогда я сказал, что вынужден буду занимать квартиру в Архангельске, и не поверил своим ушам, когда он посоветовал:

— А вы сдайте свои вещи на склад.

— На какой склад? На чей склад? У нас в корпусе нет такого склада. А потом мне просто необходима квартира.

Ни о чем не договорившись по телефону, я попросил его принять меня лично — представиться в связи с убытием. Это было положено по Уставу. Он согласился. Я прилетел в Ленинград и предварительно зашел в квартирно-эксплуатационное управление округа. Там мне сказали, что по приказу командующего мне выделена двухкомнатная малогабаритная квартира в новостройке на окраине города. А по секрету добавили (очевидно, у каждого есть друзья в центральном аппарате), что у командующего войсками в центре Ленинграда есть четыре резервные квартиры, в том числе три — в военном доме № 61 по проспекту Суворова.

Я отправился к Шаврову. Он принял сразу. Я представился в связи с отбытием к новому месту службы. Вместо того чтобы поздравить меня с назначением и пожелать чего-нибудь доброго хотя бы ради приличия, он опять начал о квартире и даже перешел на «ты»:

— Я не пойму, зачем тебе квартира? Будешь жить за границей. Сын учится, живет в общежитии. Будешь приезжать по делам службы в Москву — полно гостиниц. Только из личного уважения решил отдать последнюю из резерва. Хотя и она уже была предназначена другому. Я дал команду в КЭУ, чтобы тебе выписали ордер.

Понимая, что нет смысла вести с ним разговор на эту тему, я отблагодарил, откланялся и поехал смотреть новостройку. Оказалось, что это не на окраине, а за городом (городская черта была недавно перенесена). Район еще не обжит. Дом, в котором мне на первом этаже выделили двухкомнатную квартиру, был панельный, малогабаритный, одним словом, «хрущевка». Распределен только на 30 процентов, о чем мне поведал сопровождающий из КЭУ округа офицер.

— А остальные 70 процентов?

— Пока еще не заполнены. Этот дом весь наш, но многие не хотят сюда ехать — далеко, а самое главное — место не обжито и плохо обеспечено.

Вернулись в Ленинград. Зашел к начальнику штаба округа попрощаться. Заодно рассказал обстановку с квартирой. Он подумал и говорит:

— С нашим каши не сваришь — очень упрямый до странности человек. Рекомендую обратиться к генерал-лейтенанту Даниилу Павловичу Носареву. Сейчас работает начальником Главного управления КГБ по Ленинграду и Ленинградской области, а у нас на Севере был начальником управления КГБ по округу.

Я прямо из кабинета Белецкого связался с Носаревым, рассказал обо всем, ну и, конечно, высказал просьбу.

— Выделенная мне квартира очень неудобна своим местом расположения. Сын учится в Военной академииим. Можайского. Если можно, помогите обменять: я сдам свою, а вы мне что-то поближе к центру.

— Валентин Иванович, считайте, что вопрос решен. Васильевский остров вас устраивает?

— Конечно. Это было бы прекрасно.

— Называйте фамилию, кто этим будет заниматься, и на следующей неделе можно получить у меня ключи.

Все было решено. Вернулся в Архангельск. Рассчитался по службе. Обошел всех руководителей — распрощался, поблагодарил. Тепло расстался с нашим управлением. Семью — жену и младшего сына Владимира — пока оставлял здесь. По моей команде они позже выедут ко мне — документы все оформлены. А адъютант отвезет вещи в Ленинград — в квартиру, которую нам дал Носарев.

С 77-й Гвардейской дивизией попрощался лично. А с остальными — по телефону Долго и тепло говорил с Анатолием Семеновичем Дрыгиным. Я напомнил, и ему это особенно понравилось, как он однажды во время очередного приезда в Вологду пригласил меня на заседание бюро Вологодского обкома КПСС:

— Приглашаю. Послушаешь, как мы коллегиально решаем вопросы.

— Да, вроде мое присутствие будет выглядеть не совсем уместно — я же не член обкома.

— Ну, и что? У нас командир дивизии — член бюро обкома, а ты его начальник. Да в конце концов я же тебя приглашаю!

Должен сказать, что Анатолий Семенович в годы Великой Отечественной войны был командиром артиллерийского полка. Полученные на фронте опыт и навыки руководства стали основной его базой, на которую он опирался, руководя областной партийной организацией. Был он в числе немногих, кто был удостоен звания Героя Социалистического Труда, что действительно заслужил своим трудом.

Так вот — о заседании бюро обкома. Заходим в зал заседания. Все встали, Анатолий Семенович поздоровался с каждым за руку и начал:

— Вот Валентин Иванович напросился (?!) поприсутствовать на заседании нашего бюро. Думаю, что это будет полезно и ему, и нам. Итак, приступаем к работе. Повестка дня у всех на руках. У кого есть какие-нибудь вопросы или дополнения? Нет? Утверждается! По первому вопросу, я думаю, без обсуждения посмотрим проект приложенного постановления и, если дополнений не будет, — примем.

Начали изучать проект постановления. Кто-то неуверенно сказал:

— Так, все ясно. Вопрос-то о повышении роли партийных комитетов на производстве давно назрел.

— Ну, конечно, — согласился Анатолий Семенович. — Кто за принятие постановления? Единогласно. Принимается. По второму вопросу слово предоставляется Василию Ивановичу Другову — секретарю по идеологии.

Тот тоже был краток. Он сказал, что вопрос об активизации идеологической работы партийных организаций с молодежью области — это насущный вопрос, требующий постоянного внимания и конкретных действий. Приложенный к проекту постановления план мероприятий согласован со всеми заинтересованными органами.

Далее Василий Иванович доложил каждое из мероприятий, сообщив, как и кем оно будет организовано, в какие сроки проведено и кто из обкома за это отвечает. А. С. Дрыгин предложил принять проект постановления и плана за основу, а затем и в целом.

Всего через полтора часа проголосовали все восемь вопросов и бюро закончилось. Дрыгин пригласил меня и Другова к себе. Сидели, пили чай.

— Ну, как наша коллегиальность? — спросил он меня как бы между прочим.

— Все очень организованно, — уклончиво ответил я. А сам подумал: как на совещании у командира полка. Но Анатолий Семенович был мудрый и глубокий человек, хотя внешне казался грубоватым и прямолинейным. Он смекнул, что у меня на уме, и говорит:

— Ну, ты не подумай, что я ворочу всем, как дышлом. Прежде чем проводить заседание, я с каждым из них по два-три раза встретился, обсудил каждый вопрос и, только когда почувствовал, что все созрело, внес в повестку дня. И так каждый раз. Верно я говорю, Василий Иванович?

— Это точно, — подтвердил Другов. — Но точно и другое: за время этих встреч получаешь и капитальную накачку.

— Как у командира полка, — добавил я.

— Ну, уж без этого нельзя, дорогие друзья, — заключил Дрыгин. И всем, конечно, стало весело. А поскольку атмосфера была уже совсем теплой, Василий Иванович рассказал об одном эпизоде из жизни Анатолия Семеновича. В то время Дрыгин был еще секретарем Ленинградского обкома КПСС по сельскому хозяйству. Однажды на расширенном заседании рассматривался вопрос о животноводстве. Отмечалось, что за последние годы совершенно нет прироста крупного рогатого скота, все пущено на самотек, и перспективы для области просто опасные. Естественно, вся критика прямо или косвенно сыпалась на Дрыгина. А он, когда волнуется и переживает, то начинает «наливаться» кровью: вначале — мощная шея, затем — крупное, с рельефно выраженным лбом лицо и, наконец, белки глаз. И на этот раз, дойдя в этом отношении до «кондиции», Анатолий Семенович встает и, упершись кулаками в стол, окинув всех сидящих на заседании бычьим взглядом, громко сказал, как промычал:

— Заверяю обком, что приму лично меры, и ни одной яловой коровы в области не будет.

Его слова внесли веселое оживление в ход работы бюро, однако были приняты всерьез: все знали, если Анатолий Семенович что-то пообещал, то обязательно сделает.

Да, бывали в нашей жизни вот такие небольшие отступления от протокола, прописанного приказами, уставами, указами, решениями, постановлениями, законами да и Конституцией. Жизнь всегда многогранней параграфов.

Прощаясь с Анатолием Семеновичем Дрыгиным, мы поклялись встретиться, но судьба нас так и не свела, хотя по телефону многие годы перезванивались. А вот с Борисом Вениаминовичем Поповым в Москве мы встречались не один раз. Естественно, вспоминали Север.

…В очередной раз заканчивался еще один важный этап моей жизни.

Наконец, я со всеми распрощался, рассчитался и выехал в столицу. Побывал в ЦК — выслушал напутствия: мне оказывается большее доверие, поскольку направляюсь в лучшие войска Вооруженных Сил — наш авангард. Надо это оправдать. Естественно, я все это понимал и соответственно реагировал.

Потом обошел всех начальников, получил предписание. Сел на поезд и уехал в Берлин. Ночью почти не спал — думал. О том, что мне пошел уже 46-й год, за плечами — большая жизнь, думал и о том, что может меня ожидать. Но тревоги в душе не было. Наоборот, какое-то закаменевшее спокойствие. И в ЦК, и в Министерстве обороны мне, разумеется, сказали, что главнокомандующий Группой войск в Германии маршал Советского Союза Петр Кириллович Кошевой категорически противится, чтобы посылали на армию меня — у него были свои предложения, и он требовал, чтобы с его мнением считались. Однако приказ состоялся, и я был назначен вопреки главнокомандующему. Я понимал, чем это для меня чревато. Но мне уже приходилось в жизни встречаться с подобными ситуациями, когда меня не хотели. Однако служба есть служба. А Группа войск — это не чья-то вотчина. Так что мнение главнокомандующего меня хоть и беспокоило, но это было не главное. Я больше думал о другом — в каком состоянии армия, которая, по определению маршала Ивана Игнатьевича Якубовского, «самая большая в мире». Лежал и думал под стук колес. А с наступлением рассвета я весь день стоял у окна и старался припомнить, а что было в Польше в годы войны, какие наиболее яркие эпизоды происходили со мной на подступах к Берлину?

Как странно обернулась судьба и жизнь! Когда в январе 1950 года я уезжал из Германии, точнее, из Группы войск в Германии, то считал, что это навсегда, что я уже сюда никогда не вернусь. На душе тогда было тоскливо и радостно. Тоскливо — от того, что оставляю края, где сложили головы мои друзья-товарищи, где и сам обливался потом и кровью. Ведь столько сил, жизней вложено в нашу Победу! А как оно будет дальше? Радостно же было потому, что наконец вырвался на Родину. Ведь хоть война и кончилась, но находиться с 1945 по 1950 годы на казарменном положении — далеко не мед. Тогда я вот также стоял у окна вагона, смотрел на проплывающие пейзажи, а во мне все пело и ликовало: домой, домой, домой!

Теперь я всматривался во все, что попадало в поле зрения. Следы войны встречались уже редко. Все же прошло двадцать пять лет, как отгремели последние залпы. Однако военный человек шрамы войны отыщет быстро, даже если они чем-нибудь прикрыты или заросли.

И еще я думал: прошла такая страшная война, мы разгромили столь грозного и опасного врага. Казалось бы, человечеству надо радоваться миру и процветать, отношения между странами должны быть добрыми и теплыми. Но в реальности-то холодно! Почему? Да потому, что силы, которые всегда будут претендовать на мировое господство, уже тогда, в ходе Второй мировой войны, заложили основы «холодной войны», которая продолжила путь войны в целом во второй половине двадцатого столетия.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎