«Травля» на бумаге и в реальности
Писатель Саша Филипенко — о цензуре в литературе, белорусских пропагандистах и плакатах в Следственном комитете
Писатель и ведущий Саша Филипенко представил в Санкт-Петербурге свой новый роман «Травля». Книга уже прославилась тем, что автор предсказал в ней скандал с Панамскими офшорами. Журналист «ОМ» побывал на презентации и поговорил с Сашей о литературе и реальности, которую она описывает.
Часть первая
В «Травле» есть фантастические совпадения. Предсказан «Панама-гейт» (скандал с офшорами — прим. «ОМ»), разогнан митинг, где люди держали пустые листы бумаги. В связи с этим насущный вопрос: Саша, когда ты вернулся из Панамы и где твой панамский загар?
Если «Травля» будет такими же темпами расходиться, то такой вопрос мне не будут задавать. Конечно, это просто совпадение. Мне хочется верить, что я мог всё предсказать, что я Нострадамус, чувствую время…
Всё началось с опубликованного несколько лет назад отрывка в журнале «Сноб». Мне захотелось написать сатирический рассказ. Я закончил «Замыслы», появилось время. Получился рассказ про русскую семью, где отец — чиновник, работает в России, при этом вся семья живёт во Франции, но вынуждена вернуться на родину. Такой взгляд на страну извне.
Я стал задумываться над тем, как это развить. Сатирической история не получилась. Я хотел сделать фотографию времени, а она вышла не совсем весёлой.
Знал ли я, что всё предскажу? Конечно нет. Знал ли я, что будут совпадения? Безусловно, да. Я родился в Беларуси, долгое время жил там и всё, что сейчас происходит в России, я мог наблюдать несколько лет. Есть какие-то мелочи, которые подсказывают, что всё это уже где-то было.
Например, если вы однажды включите петербургский Пятый канал и посмотрите на ведущих, заинтересуетесь их судьбой, как они попали на канал, вы увидите, что многие из них работали когда-то на белорусском телевидении и давно уже занимались пропагандой. У них уже есть опыт пропаганды и рассказов населению о том, что «трава зеленеет, а надои молока увеличиваются».
Мне хотелось написать книгу для людей, которые её прочтут через 10 лет, которым захочется узнать, что было в России в 2015 году. Я не претендую на объективность, пишут и другие люди, у которых 2015-ый совершенно другой.
Про панамские офшоры я ничего не знал. У меня бежали мурашки, когда мы с моей женой вместе читали текст и считали совпадения в книге. Это был фантастический момент.
Что вы думаете по поводу того, что первая книга — это случайность, вторая — совпадение, а третья — закономерность («Травля» — третья книга Филипенко — прим. «ОМ»).
Отчасти, «Бывший сын» закономерен, но и одновременно случаен. Первый роман, который я собирался написать, «Замыслы», стал второй книгой. Я был молодым очарованным сценаристом, которому нравилась эта жизнь. Вы шутите, а вам за это платят деньги.
Но в 2010 году я попал в Минск и стал свидетелем «белорусского Майдана». Я понял, что нужно отложить «Замыслы» и написать книгу о своей родной стране, о том, почему люди становятся бывшими детьми своей страны, почему уезжают. Если «Бывший сын» — это книга о целой стране, то «Замыслы» — книга личная, важная, прежде всего, для меня.
Насколько закономерна «Травля»? Наверное, закономерно то, что писатели пишут.
Вы писали «Травлю» два года. Насколько было тяжело?
Всё было тяжело. Если вам легко писать, значит вы графоман. Я большого удовольствия не получал, это действительно рабочий процесс.
Я пытался сделать выдержку, запечатлеть время. Безусловно, фотография получилась как фотография из Инстаграма, с фильтрами. Другой человек мог бы выбрать другие фильтры, и она была бы ярче.
Мне кажется, я довольно объективен. Все совпадения, которые произошли, говорят о том, что так оно и есть. А может и нет. Может, всё совсем не так.
Изначально у «Травли» был другой финал. Почему он изменился, и как ты к этому отнёсся?
Действительно, было два финала, о которых я думал. Была идея выпустить книгу с ними двумя. В одном книжном книгу могли купить роман с одним финалом, а в другом — с другим финалом.
Меня вызвали на педсовет в издательство. Он происходит в журнале «Знамя». Собрались мастодонты русской литературы и начали рассказывать, что так быть не может. Я сказал, что если так, то нам не о чем разговаривать и книги не будет.
Был другой финал, более печальный: как у Шекспира, вся сцена была залита кровью. Но в этом финале была какая-то надежда на справедливость. Нынешняя концовка «Травли» таит меньше надежды, но она объективней. Если вновь говорить о фотографии 2015 года, то «Травля» должна закончиться так, как закончилась сейчас. Финал, который мы не взяли, — сказка про то, что добро победит зло. В 2015 году у меня нет ощущения, что добро может победить зло. Я долго переживал, думал, обсуждал с редакторами и в конце концов принял решение. Когда-нибудь я расскажу про хороший финал, если что-нибудь изменится.
Тяжело ли писать, чувствуя нажим редакторов и держа в уме ограниченность использования матерных слов? Как относитесь к использованию в культуре матерных слов?
Это вопрос того, хотим ли мы передавать действительность такой, какая она есть. Если мы верим, что за окном никто не ругается матом, то пожалуйста.
В «Травле» есть сцена, в которой герой, доведённый до отчаяния, играет в футбол. Если вы играете в футбол, то сталкивались с тем, что иногда на футбольном поле матерятся. Я был вынужден вырезать всю сцену с матом, потому что в России такие сейчас законы. В итоге герой говорит так, как будто вышел из института благородных девиц. Для меня это была потеря и травма, я с этим совсем не согласен.
Есть отрывок в «Замыслах», где герой цитирует Маяковского:
«Я в Париже.
Живу как денди.
Женщин имею до ста.
Мой …, как сюжет в легенде,
Переходит из уст в уста».
Мне звонит Елена Сергеевна Холмогорова и говорит, что мы не можем это использовать. Тем более, что по новым законам Маяковский не мог этого написать. Это был первый случай, когда я правил Маяковского и менял слово в его стихотворении. Я чувствовал совершенный абсурд, какую-то большую глупость.
Это ведь не я ругаюсь матом. Это герой в книжке ругается матом. Есть Генри Миллер, не очень мне близкий, потому что мата у него очень много, без дела и когда в этом нет необходимости. При этом есть «Хлеб с ветчиной» Буковски, где каждое матерное слово стоит там, где должно стоять. Нельзя сравнивать себя с Буковски, но если бы я писал эту страницу, то поставил это же слово в этом же месте.
В тексте «Травли» дано живописное описание Купчино 90-х, хотя ты приехал в Петербург в начале 2000-х. Как удалось передать атмосферу?
Я был потрясён, когда переехал в Петербург. Быков говорил в своей лекции про Окуджаву, что писатели, которые были на войне меньше, чем остальные, гораздо точнее описывали ужасы войны. Они не успевали к ней привыкнуть, испытывали шок и потрясение и могли всё это передать.
Я два месяца провёл на Пионерской, и для меня это было некоторое потрясение. Когда я приезжал из Лондона или Мюнхена и оказывался на Пионерской… Не сказать, что я радовался тому, что видел там.
Я общался с людьми, которым повезло или не повезло жить в Купчино. Важно понимать, что я описываю не своё потрясение, а потрясение героя. Этот парень жил в центре, в богатой семье с кучей денег. Вдруг денег не становится, и они попадают в Купчино. Это уже совершенно другой взгляд.
Какова роль музыки в твоих произведениях?
Я учился в лицее при консерватории и улизнул, сдав пустой лист на экзамене по гармони и не поступив в консерваторию. Но саму музыку сложно из меня выкурить. «Травля» написана в сонатной форме, где есть главная и побочная партии, реприза. Важно, что музыку слушаю не я, а герои романа. Многие композиции, которые звучат на страницах романа, мне не близки.
Один читатель меня вычислил, сказав: «Я знаю, что будет в вашем романе, потому что вы “ВКонтакте” добавляете всё, что у вас звучит в романе». Я говорю: «Да, больше не буду так делать».
Для меня, как сценариста, не хватает инструментов. Сейчас я работаю над четвёртым романом. В нем есть сцена, где должна звучать 5-я симфония Чайковского, потому что это самая минорная вещь, которую я знаю. Для меня это и подборка, и инструмент, и ход.
Тебя когда-нибудь травили или ты сам травил кого-то?
Мне кажется, что всем нам приходилось в школе или во дворе оказываться объектами травли. Лично я был в группе мальчишек, которые издевались над девочкой в классе. Тогда нам казалось, что в этом нет ничего особенного. А для девочки это была действительно травля.
А я сам становился объектом пародий и шуток одноклассников. Мне кажется, у нас у всех бывает такой опыт.
Мне было интересно понять, как работает механизм травли. В книге есть много личных, настоящих, документальных историй. Есть момент, когда начинаются допросы над главным героем, и мы видим плакат, который висит на стене. На нем изображена стиральная машины Indesit, а на ней наклейка «Гарантия 10 лет». Такой плакат действительно висит в Следственном комитете, в кабинете, где проводятся допросы. Я говорил с человеком, который был в этом кабинете и видел его. Плакат повесили, когда проводили допросы Ходорковского, а потом он остался. До сих висят фразы: «Если вы не сидите, значит мы плохо работаем». Такое чувство юмора.
Были ли ожидания после выхода романа?
Каждый писатель ждёт взрывной волны и мечтает, что его книгу все раскупят. Но у меня нет иллюзий, что я сейчас напишу книгу и она всё вдруг изменит. Есть вера в то, что вся наша жизнь состоит из этих маленьких книг, как витраж складывается из маленьких стёкол.
Я не верю в то, что книга и вообще литература может глобально что-то поменять. Многие прочли «Архипелаг ГУЛАГ». Но повлияло ли это на что-нибудь? Кажется, нет. Мы видим, что происходит за окном.
Писатель пишет не потому, что он хочет что-то изменить, а потому что не может об этом не написать. «Бывший сын» был написан потому, что когда я оказался в Минске и увидел всё, я понял, что моё призвание — написать книгу про Беларусь, про 20 лет жизни там, про общество и про страну.
Что будет в четвёртой книге?
Сейчас я пишу первый исторический роман. Он будет называться «Красный крест». Могу сказать, что это будет совершенно потрясающая история. Я накопал удивительные документы, засекреченные в России, но часть из них в открытом доступе находится в США. Вторая часть, к сожалению, хранится в архивах МИДа. Мы написали несколько писем от издательства, но МИД нас не пускает, потому что всё, что связано с Молотовым, находится под грифом секретности.
Это будет история женщины, которая работала машинисткой в НКИДе, как тогда называлось Министерство иностранных дел. Когда я узнал об этой удивительной истории, был немного ошарашен.
Были ли проблемы в издании книг?
Издатель всегда немного опасается, но, например, Борису Пастернаку (гендиректор издательства «Время» — прим. «ОМ») уже нечего бояться, он издал Алексиевич.
Да и не нужно преувеличивать силу литературы, особенно в современности. Все сейчас смотрят «Играй, гармонь» или что там идёт по Первому каналу. Я не думаю, что можно кого-то напугать одной книгой. Продаётся прекрасная книга Михаила Зыгаря, но она ни на что не повлияла. Только у Зыгаря лучше дела стали, он теперь путешествует и рассказывает про неё.
А в Беларуси не было проблем после «Бывшего сына»?
Особых проблем не было. Единственное, когда я приезжаю в Беларусь, скажем, утром в 9:00, захожу в любимое кафе, чтобы встретиться с друзьями и ко мне тут же подсаживается женщина, в 9:02, которая говорит: «Я ваша большая поклонница. На сколько дней вы приехали?» Говорю: «Я не знаю». Она: «А всё-таки на три или на четыре?»
Может быть, это и совпадение. Когда мы переходим в другое помещение, там сидит мужчина в «зеркальном карпе», такой немного блестящий костюм. И он сидит ровно столько, пока мы не уйдём.
Но по сравнению с тем, что происходит здесь сейчас, в Беларуси «оттепель». Там довольно живо, хорошо, бывает и хуже. Алексиевич вернулась. Вчера у неё была встреча во Дворце Республики.
Предскажите что-нибудь.
Я думаю, что ЦСКА будет чемпионом в этом году.
На самом деле, я не хотел предсказывать. Для меня это было ещё большим потрясением. Открываешь это расследование и понимаешь, что и виолончелист, и книга… Я многое видел уже в Беларуси. Когда люди выходили на акции молчаливого протеста, аплодировали, а их за это вязали.
Когда закрыли Европейский Гуманитарный университет в Минске, в котором я учился, я участвовал в акции. Мы сидели на площади и просто читали книги. У милиционеров был ступор. Стоят и в рацию сообщают: «У нас тут люди книги читают». Ведь вроде бы книги читать не запрещено.
У меня есть ощущение, что покатился какой-то снежный ком, который сложно остановить. Нет предпосылок, чтобы резко наступила «оттепель». Как это остановить? Может случиться какая-то трагедия, как в Украине.
Моя задача в том, чтобы всё это описать. Я не занимаю ни одну из сторон. Если вы прочтёте роман, то поймёте, что я скептически отношусь ко всем сторонам конфликта.
Никто у меня не вызывает тёплых чувств. Моя задача — запечатлеть время и поставить вопросы. Задача читателя — отвечать на эти вопросы. Задача политиков — предпринимать какие-то действия.
Изменилось ли отношение к России после «Ездим дома»?
Могу сказать, что совершенно точно изменилось. Я решил участвовать в этой программе, потому что никогда не путешествовал по России. Мне позвонила Синдеева и сказала, что есть спонсор, который хочет, чтобы ты поехал. Я ответил, что хочу поехать с Лобковым. Она сказала, что это отличная идея, и мы поехали.
Я твёрдо убеждён, что вместо Крыма нужно было аннексировать Пермь, потому что там нужно спасать русских людей. И я твёрдо убеждён, что Звягинцев может не брать с собой никаких декораций и снимать фильм «Левиафан» в каждом втором городе России.
За три сезона мы проехали 6 тысяч километров по России. Я всё это проехал за рулём, сам. Мне кажется, что перед тем, как разбираться с Украиной, неплохо съездить в город Кострома или в город Юрьевец, где родился Тарковский. Балабанов мог там испугаться, став снимать фильм.
Россия мне показалась очень интересной страной, а некоторые люди оказались очень странными, с которыми хорошо поработала пропаганда. Например, женщина в 100 километрах от Москвы нам говорит, что Обама виноват в войне в Афганистане, где гибнут наши ребята.
Должен ли писатель примирять народы, а не оставаться над схваткой?
Может быть, просто это другой писатель, а не я. А я испытываю тёплые чувства к своему сыну.
Часть вторая
Вернемся к офшорному скандалу. Как писатель чувствует и улавливает общественный тренд? Это рациональное прогнозирование или исключительно чувства?
Любой писатель, который пишет антиутопию, пытается предсказывать, проводить параллели со временем, которое уже было. Вот если мы живём по подобным правилам, то примерно понимаешь, как всё закончится.
СМИ сравнивают вас с Сорокиным, Аксёновым, называют «пост-Пелевиным». А кем вы вдохновлялись, начиная писать первые тексты?
Сложно сказать, кто именно произвёл на меня сильное впечатление. В Петербурге я шесть лет занимался изучением литературы на филфаке. Учился у Астацатурова, Двинятина, поэтому пласт текстов большой. Из русских писателей вряд ли кто-то оказал на меня влияние. С русской литературой я знаком хуже, чем с французской.
Безусловно, я читал Сорокина, но он совершенно не близок мне. «Теллурия» не произвела на меня впечатления, хотя сложно судить. Может где-то в подкорке что-то повлияло.
Во всех трёх ваших книгах нет светлого финала. Везде ощущается какая-то безысходность. Это и эмиграция с Родины, и история о грустных комиках, и настоящая травля, которая приводит к катастрофе. Это ваш объективный взгляд на вещи? Вы не верите в то, что всё будет хорошо?
Да, потому что не будет ничего хорошего. Просто мы должны с этим как-то свыкнуться, сжиться, жить в предлагаемых обстоятельствах. Хотя мне жаловаться не на что, я самый счастливый человек на свете, у меня прекрасная жизнь. Но это не отменяет того, что у большинства жизнь не такая.
Нам всегда кажется, что если это происходит с другими, то с нами этого не случится. Такой вот печальный взгляд на вещи. Это не хорошо и не плохо. Это попытка проанализировать, что происходит.
Раз вы так много предсказали, как вы считаете, ситуация в сфере свободы печати, свободомыслия за 5–10 лет поменяется?
Всё меняется сейчас каждую минуту. Но пути Господни неисповедимы. Что-то сейчас происходит в Минске, по сравнению с Москвой. Вполне себе европейский город. Понятно, что он не стал в разы демократичней, там нет никаких аналитических программ на телевидении, но многое изменилось. В белорусском обществе есть понимание того, что эти вещи совершенно недопустимы, при том, что 20 лет президент один и тот же.
Наблюдая за Минском и видя даже потепление, мне хочется верить, что всё будет лучше. Сложно предсказать, но я рад, что это получилось в «Травле».
А как в России? Мне кажется, найдут нового врага и будут с ним бороться.
Тесты песен «Ляписа Трубецкого» и «Земфиры» — это символизация времени или художественный приём?
Безусловно, это художественный приём, который мне необходим. Если вы читаете и слышите Визбора в «Травле», то понимаете, что у вас очень много отсылок. Это мой приём, и я инстинктивно понимаю, что не смогу без этого сейчас.
Музыка очень важна. Сонатная форма выбрана потому, что все отрывки написаны очень музыкально. Вот говорят, что Филипенко пишет предложениями, в которых три слова без эпитетов. А мне не нужны никакие эпитеты.
Я уверен, что мы живём в такое время, когда изменилась читательская оптика. Многие не понимают, почему у Толстого полторы страницы описывают 900 человек. А потому что люди того времени просто не могли себе представить, им не нужны были эти описания. Мы видим за один день больше лиц, чем люди того времени за всю жизнь.
Поэтому, безусловно, в каждом отрывке есть своя музыка. Когда я всё перечитываю вслух, то слышу ритм и втягиваюсь.
Вы известны не только своей писательской деятельностью, но также как сценарист, автор и ведущий передач на телеканале «Дождь». А что из этого для вас первично?
Я всю жизнь хотел только писать. И был в Москве как городской сумасшедший. Парень, которому предложили работать на телевидении, а он не хочет ничего снимать. Никто не верил в то, что я хочу заниматься только литературой. Теперь я всё больше отказываюсь от проектов.
Совершенно точно телевидение для меня вторично. Это только способ заработать, потому что на книгах заработать гораздо сложнее. Но если «Травля» будет продаваться хорошо, и я смогу зарабатывать только литературой на жизнь, то у меня не будет никаких вопросов, чем заниматься. Свою программу мне было интересно вести просто потому, что это опыт.
Насколько я знаю, у вас также есть опыт академической деятельности…
Я преподаю в университете, читаю курс магистрам. В осеннем семестре будет курс по деконструкции текста, учимся писать разные рассказы, колонки, сценарии. Но это скорее я учусь у студентов, чем они у меня.
Удалось ли сформировать портрет студента?
У меня удивительные студенты. Это магистры второго курса и это факультет свободных искусств и наук, где особенная атмосфера, не совсем СПбГУ. У меня была группа, 9 человек. Лентяи, конечно, как и все, но большие молодцы. Я очень доволен, потому что увлечь студентов всегда довольно сложно. Мне кажется, у меня это получилось.
Помимо написания четвёртой книги, какие ещё планы на этот год?
Хочется пока только книгой заниматься. Будут, конечно, и телевизионные проекты. Надеюсь, что начнутся переводы книг, и тогда я буду совсем счастлив. И, конечно, я с удовольствием буду преподавать в университете, потому что тоскую по этой среде. А в остальном я бы ничего не делал. Если бы можно было только писать, я бы только писал.