К проблеме образов Гамлета и Дон Кихота в статье И.С. Тургенева «Гамлет и Дон Кихот».
Как известно, статья И.С. Тургенева «Гамлет и Дон Кихот» напечатана в январе 1860 г., тогда же, в январе, писатель прочитал ее на публичном чтении в пользу общества для вспомоществования нуждающимся литераторам и ученым. Однако задумана она была гораздо раньше, в 40-е годы, а работал над ней писатель с 1856 г., о чём свидетельствуют его письма к П. Виардо, И. Панаеву, М. Каткову, Н. Некрасову и др. В отличие от Белинского, уделившего бóльшее внимание проблемам драматургии и игре актеров, Тургенев останавливается на психологической характеристике типов человеческого поведения, соответствующих характерам Гамлета и Дон Кихота. Однако в методологической концепции Тургенева и Белинского прослеживается много общего, поскольку оба отражают позиции русского западничества, близкого ренессанско-гуманистическим взглядам самого Шекспира.
Концепция Белинского в оценке Шекспира и его трагедии «Гамлет» в своей теоретической основе близка эстетике западного романтизма Iтипа и немецкой философии XVIII-XIXвв., в том числе йенской школы. Тургенев, испытывавший в 50-е годы интерес к Шопенгауэру, вводит в свою статью некоторые понятия и категории его философии воли («Мир как воля и представление»), соединяя их с античным скептицизмом (Гамлет) и стоицизмом (Горацио), в котором, как считает писатель, «лучшие люди спасались <…> как в единственном убежище, где ещё могло сохраниться человеческое достоинство» [7. С.186].
Как и Белинский, Тургенев в своей статье высоко оценивает Шекспира, называя его одним из величайших мировых гениев. Шекспир для русского писателя «гигант, полубог», «подавляющий» «богатством и мощью своей фантазии, блеском высочайшей поэзии, глубиной и обширностью громадного ума…» [7.С.181].
Его могучему гению подвластно все человеческое, ни на небе, ни на земле «нет ему запрету» [7.С.182], ибо у него «всепроникающий взор» и «неотразимая сила орла, падающего на свою добычу» [7.С.182]. Сравнивая Сервантеса и Шекспира, Тургенев сопоставляет и противопоставляет их как представителей двух европейских менталитетов – южного и северного.
«Дух южного человека, – полагает Тургенев, – опочил на создателе Дон Кихота, дух светлый, веселый, наивный, восприимчивый» [7.С.181], «черпающий свое богатство из одной своей души, ясной, кроткой, богатой жизненным опытом, но не ожесточенной им» [7.С.182]. «Дух, создавший» образ Гамлета, – пишет Тургенев об английском драматурге, – «есть дух северного человека, дух рефлексии и анализа, дух тяжелый, мрачный, лишенный гармонии и светлых красок, не закругленный в изящные, часто мелкие формы, но глубокий, сильный, разнообразный, самостоятельный, руководящий» [7.С.181]. Гамлетовский тип, воплощающий ренессансно-протестанстские традиции Севера Европы, был «сродни самому Шекспиру», считает Тургенев, равно как близок он и русскому писателю (темные стороны гамлетовского типа «потому нас более раздражают, что они нам ближе и понятнее» [7.С.178].
Думается, справедливо утверждение М. Дунаева о том, что «гамлетовское начало – основа натуры самого Тургенева», а «Дон Кихот – скорее его идеал» [2.С.236], поскольку Гамлет – это рефлексия, а Дон Кихот – деятельность. На этом противопоставлении двух гуманистических начал внутренней революционности и бездейственности, и революционности и действия – построен тургеневский анализ образов: «… с одной стороны, стоят Гамлеты мыслящие, сознательные, часто всеобъемлющие, но также часто бесполезные и осужденные на неподвижность; а с другой, полубезумные Дон Кихоты…» [7.С.179], что позволяет говорить о том, что гуманистическая система ценностей, в которой находятся Тургенев и западноевропейские герои, искажает христианские догматы, отрицающие не только революционную деятельность, но и революционную мысль, как богоборческие устремления.
Гамлетовский тип человеческого поведения, как «западный канон» (Харольд Блум), стоит у истоков многих явлений западной литературы, начиная от романтического «байронического героя» и кончая философствующими экзистенциалистами. В образе Гамлета, как и в образе Дон Кихота, присутствуют общечеловеческие (всемирные) черты, но их архетипическая основа не характерна для православно-славянского сознания, так как «сам характер русской цивилизации (православно-общинный) в корне отличается от последовательной культурной преемственности цивилизации Западноевропейской (в вульгаризированном виде – Североамериканской) от Античности с её установкой на индивидуализм, и как следствие, героизм в качестве высшего проявления индивидуализма» [9.С.7]. «Гамлеты» и «дон кихоты» – явление, абсолютно чуждое для России и русской литературы. Однако в российском литературоведении до настоящего времени сохраняется советская традиция анализа творчества Шекспира и Сервантеса, в частности, образов Гамлета и Дон Кихота, во многом отталкивающаяся от Белинского и Тургенева.
Называя статью «Гамлет и Дон Кихот», Тургенев ведет разговор о двух героях западной литературы, наиболее ярко отразивших перемены, происходящие в возрожденческо-протестантскую эпоху в Западной Европе XIV-XVIIвв. В основу сравнительной характеристики образов писатель кладет философско-гуманистический идеал, разработанный эллинистически-римской (скептической и стоической) философской и романтической философией XVIII-XIXвв. Тургенев считает, что «все люди, принадлежат более или менее к одному из этих двух типов; что почти каждый из нас сбивается либо на Дон Кихота, либо на Гамлета» [8.С.169], ибо в «этих двух типах воплощены две коренные, противоположные особенности человеческой природы…» [7. С.169]. «Правда в наше время Гамлетов стало гораздо более <…>» [7.С.169], – сожалеет Тургенев.
Противопоставляя действие и рефлексию (Дон Кихота и Гамлета), казалось бы, отвергая безволие шекспировского героя, русский писатель подпадает под воздействие философского рефлексирующего сознания и, «браня» Гамлета, находится во власти его мыслей. Подобное состояние стало результатом мощного воздействия немецкой классической философии на ослабленное разночинным революционизмом русское сознание. Думается, что В. Кожинов, справедливо отмечавший «глубокую» и «значительную» [4.С.154] связь немецкой классической эстетики и самой русской литературы», не до конца осознавал разлагающую для христианской души опасность западного философского и рефлектирующего безбожного разума. Результат этого влияния слишком серьезен, чтобы говорить о том, что русская литература была «непосредственным продолжением» «немецкой философской культуры рубежа XVIII– XIXв.в.» [3. С .158], что русская литература «глубоко восприняла» от немецкой философии и «самопознание» искусства, «которое вылилось у Гегеля даже в мысль о конце искусства» [4.С.158].
Данная статья Тургенева отражает процесс подмены духовных христианских ценностей философско-эстетическими категориями. Писатель убежден, что «все люди живут – сознательно или бессознательно – в силу своего принципа, своего идеала, то есть в силу того, что они почитают правдой, красотою, добром» [7.С.169]. При этом идеалом для Тургенева является философское «я», принимаемое им «за высшее». Отходя от христианской (православной) духовности, писатель подводит психологические типы героев к категориям субъективно-объективной романтической философии: «гамлеты» ищут и находят этот идеал как основу и цель их существования» в себе, а «донкихоты» – вне их самих. Таким образом, «гамлеты» – это субъективные идеалисты фихтеанско-шопенгауэрского типа. Они живут согласно концепции, сформулированной Шопенгауэром в работе «Мир как воля и представление»: «В то время как всякий непосредственно дан самому себе как целая воля и целое представляющее, остальные даны ему прежде всего только в качестве его представлений; вот почему собственное его существо и его сохранение важнее для него, чем остальные, взятые вместе» [6.Ч.2.С.93]. «Донкихотов», верящих в нечто вечное, незыблемое, в истину, находящуюся вне отдельного человека», и способных пожертвовать ради своего идеала собственной жизнью, Тургенев сближает с социалистами-утопистами, недаром в статье появляется имя одного из них – Фурье. Однако у Тургенева неверное представление и о Дон Кихоте, который отправился совершать подвиги для того, чтобы прославиться, как многие его любимые рыцари. Таким образом, в рыцарских подвигах Дон Кихотом руководило тщеславие, а не любовь к ближнему, как принято считать. Естественным следствием индивидуализма и тщеславия Дон Кихота становится вред (а не польза), приносимый им людям. Что же касается желания жертвовать собой, то и оно является следствием донкихотских заповедей, созданных им для своего перевернутого иллюзорного антимира, в котором он и есть единственный Христос.
Однако в характеристике образа Гамлета Тургенев более категоричен. По его мнению, во внутренних размышлениях Гамлета проявляются и черты римского стоицизма, и черты эллинистического скептицизма. Как скептик, Гамлет сомневается в возможности познания, он убежден в непознаваемости зла, сомневается в существовании Бога. Тургенев, оправдывая гамлетовский скептицизм, становится на позиции нигилизма, подобно своему герою Базарову, заговорившему вдруг словами Гамлета или революционера-разночинца: «Но в отрицании <…> есть истребляющая сила…» [7.С.179].
Скептицизм шекспировского героя близок Тургеневу еще и потому, что в нём есть «достоинство»; не веря в осуществление истины, он «непримиримо враждует с ложью и тем самым становится одним из главных поборников той истины, в которую не может вполне поверить» [7.С.179]. Данные рассуждения писателя представляют собой пример философской рефлексии.
Гамлет, подобно поздним стоикам, презирает внешние блага, не чувствует тяги к богатству, но ощущает себя гражданином не столько своей страны, сколько космоса, гражданином неба, космополитом. Он верит в фаталистическую предопределенность как высшее «Я», но рефлексия, размывая его веру, приводит к безверию. Поздние стоики, в отличие от ранних, утратили ощущение величия личности периода классики, «когда вечность, красота и постоянство движений небесного свода были идеалом также и для внутренней жизни человеческой личности <…>», – считает А.Ф. Лосев [4.С.308]. Как и поздние стоики, Гамлет проявляет слабость человеческой личности, неимоверную покорность судьбе, слабость воли как результат неотвратимости окружающего зла, мучительных неодолимых противоречий. Стремление к самоубийству также может быть связано со стоической философией, которая в «случаях запутанности жизненной ситуации <…> рекомендовала самоубийство для прекращения борьбы с бесконечными пустяками человеческой жизни и ради презрения к ним» (5.С.309). Самоубийство было единственной моральной победой над мелочной жизнью для гордого мудреца-стоика.
Имперский Рим, научивший личность формальной дисциплине, подчинил себе и её внутреннюю жизнь, установив правила и законы, регламентирующие её проявления, в которых элементы чувственности, натурализма, рационализма, индивидуализма, эстетизма преобладали над душевностью и духовностью. Даже молитва и та подвергалась регламентации. В подобных условиях происходило духовное оскудение человека, появлялись ощущения его полного ничтожества, пассивности, настроения безысходности. Эти тенденции также отразила философия позднего стоицизма.
С другой стороны, странное гамлетовское ощущение обязанности жить связано с возрожденческим протестантизмом и его философией. Жизнь, как божественный дар и поручение, в идеологии протестантизма должна быть высшей ценностью совести и веры, даже если жизнь безрадостна и невыносима. Однако данная концепция протестантов и пуритан–индепендентов еще недостаточно четко выражена в образе Гамлета, в нем преобладают стоические кладбищенские настроения, так как в шекспировские времена пуританская догматика ещё не закрепилась в сознании масс. Широкое распространение она получит только в философских трудах Локка конца XVIIв.
Внутреннее состояние Гамлета, который «с наслаждением преувеличенно бранит себя, постоянно наблюдая за собою, вечно глядя внутрь себя <…>» [7.С.172], Гамлета, презирающего самого себя и «живущего этим презрением», можно сравнить с байроновским Манфредом, вступившим на путь общения с духами зла и находящимся в состоянии христианского греха уныния: