"Столкнулось будущее с прошлым, как с ледоколом самолет. "
"Ты видищь - руны говорят" - цикл стихов Алексея Витакова под таким названием открывает номер. По большей части это опыты современной баллады по образцу романтической - драматический сюжет, многозначительные детали, судьбоносные реплики.
"Конвейер" Марка Харитонова начинается многозначительно: "Вода шумно спущена, бачок с ленивым журчанием начинает заполняться снова". В этом лирическому герою видится символ его нынешнего состояния: "Закончена работа, испытано недолгое удовлетворение┘ Тем временем, глядишь, накапает что-то новое". И снова - сначала. Конвейер. Безостановочный поток внутренней речи, пережевывание одних и тех же мыслей, имен, воспоминаний, цитат. Музиль, Джотто, Гессе с его игрой стеклянных бус. Портрет современника изнутри, в обрамлении сантехники, требующей ремонта. Должное место и мизансцену чтения автор публике запрограммировал.
Григорий Марк в тяжелых физиологических и техногенных кошмарах рисует апокалиптические картины американской жизни или коммунал-квартирного прошлого. Изувеченный сонет памяти И.Б. - кто бы это мог быть? Читатель ни за что не догадается.
Асар Эппель публикует рассказ "Пыня и юбиря", что в переводе с неоднократно поминаемого в тексте румынского должно означать "хлеб и любовь". Горестно нелепая жизнь стронутого с места человека, медленное одинокое увядание выдернутого из почвы растения.
Чудится: весь мир сейчас очнется от абсурда, хаоса и зла. Кажется, что жизнь вот-вот начнется. А она - прошла.
Таков образ оттепели в цикле стихов Эллы Крыловой "Окно распахнулось навстречу Вселенной". Мешая топику катехизиса с тоникой фольклора, старославянизмы с возвышенной лексикой популярно-философских жанров, муза Эллы Крыловой щебечет никому ни о чем: "О только б лился голос, сиял и цвел".
Равиль Бухараев ("Где посох мой?") открывает для себя то обстоятельство, что "главные, самые судьбоносные деяния совершаются в душе человека и потому незримы и неосязаемы, на них держится мир". Проблема в том, как эти неосязаемые чувствами звуки перевоплотить в книгу. Книгу книг - главное переживание своей жизни - автор, как он выражается, "природный мусульманин", берет себе фундаментом, источником, образцом и путеводительным посохом. Рефрены ветхозаветных стихов бросают благородный отсвет на повествование, складывающееся из воспоминаний, документов, туристских заметок, пересказов прослушанных лекций и прочитанных книг.
У Алексея Иванова фоном-рефреном служат не откровения пророков, а мотивчики популярных оперетт ("Граф Люксембург"). Сентиментальная высокопарность перебивается похабщиной и матерщиной, жестокие сцены - идеалистическими измышлениями. То ли во сне, то ли в пьяном бреду пресловутый Граф совершает убийство из убийств - удушает милиционера резиновым шлангом с помойки. После чего уходит обновленный: "И стоило жить, и работать стоило". Вопрос под занавес "а для чего?" - не спасает положения.
Максим Амелин ("На потеху следопытам") все про себя написал сам:
слов - полно, да толку мало, - мысль, увы, не ночевала в недрах некошна ума.
Коверкая не один язык, автор якобы шутит, якобы иронизирует, меняя классицизм на барокко, а последнее на сленг, угрожая матерщиной. И опять же - к самому себе:
Для чего на соплетенье басней золотое время тратишь ты? И зачем таскаешь воду ситом? - Выгнутая речь со смыслом скрытым не спасет тебя от немоты! Право, Максим, лучше не скажешь!
Повесть Елены Долгопят "Тонкие стекла" на короткой дистанции соединяет детектив и сентиментальное "вновь я посетил". Обе линии выписаны без затей, лаконично и точно. Без спешки, старческим шаркающим шагом повесть приходит к концу очень быстро; заранее ясный, тем не менее он оказывается неожиданным и остается без разгадки.
Санджар Янышев ("Отлученный") представляет нечто, по его собственному определению, стоящее между "свободно текущей прозой" и "верлибром", иногда переходящее в четырехстопный ямб с очень отдаленными рифмами. Под названием "Анабасис" соединяется разное, что в памяти ассоциируется с "античкой" - "Таласса, корабли, итаки, иолки", а еще Плутарх, "евксинская сцифомедуза" и уж совсем из нежного детства кем-то укушенный грека.
В подборке стихов Константина Ваншенкина "Перкалевый купол" короткие зарисовки из памяти, из окна, из ничего. Когда позади много прожитых лет, но нет усталости, душа по-прежнему открыта впечатлениям, самым обыденным, самым простым.
Мне нравится, как звенит трамвай, Мне по сердцу, как звонит церквушка, Как свежий режется каравай, И как побулькивает чекушка.
Рассказы Анны Кузнецовой о внутреннем опыте неприкаянного существования, когда близость родства рождает ощущение невосполнимой ущербности и не спасает от одиночества. Повествование растянуто в возрасте: мальчик-сын, юноша-муж, стареющий отец, как и дочь - мать - сирота - вдова, но не сориентировано во времени. "Вольвы", ксероксы и круизы были всегда, как и детские книжки в лаковых обложках.
Герману Лукомникову "просто ужасно смешно" от того, что Акира - Куросава, а Кира, напротив, Муратова. Палиндромы, панторифмы и прочие позабытые забавы.
Судя по моим стихам, Я какой-то жуткий хам!
Критик может отдыхать, поэты перешли на критическое самообслуживание.
Сергей Ильин печатает "Конспект романа" - беглый очерк довольно разветвленной своей родословной.
"Парнишка, вообще говоря, противноватый, но, безусловно, одаренный, м.б. больше, чем Евтушенко с Вознесенским вместе взятые" - это запись Александра Твардовского из "Рабочих тетрадей" - о ком бы вы думали? Правильно, об Иосифе Бродском по поводу "очевиднейшего факта беззакония" - суда и осуждения "тунеядца". 1964 - напряженный год, бесценные свидетельства.
В биографических справках об авторах-дамах, как правило, не указываются данные, свидетельствующие о возрасте, но год рождения 1966-й - это не возраст, это планида. Ольга Сульчинская несет печать судьбы с достоинством и покорностью: ее предназначение - ошеломлять, восхищать и позориться, парить и разбиваться.
Всю кровь отдать в переливанье И - никого не утолить.
Повесть Валерия Попова "Ужас победы" полна той экспрессии, за которой реального смысла не только нет, но и не требуется. Причудливыми всплесками огня вырываются из темноты искаженные образы персонажей. В нескольких новеллах этот мрачноватый хоровод с топаньем и свистом проносится то в одну, то в обратную сторону; пока читатель обфживается в этом суррогате платоновой пещеры и начинает различать отдельные силуэты, все уже кончилось.
Илья Плохих ("Экспедиция") сноровисто "работает" веселый примитив.
Когда спаниели выходят за двери, не знаю я, птицы они или звери┘
В таком "понарошечном" настрое даже жестокие атрибуты городского фольклора (нож под ребра) не пугают, а туманная мистика (чьи-то взмахи с той стороны реки) не склоняет к задушевной грусти.
Заканчивается "Купавна" Алексея Варламова. Образцовый пионер, мальчик-звезда медленно, но верно шествует по дороге к храму, поклонник латиноамериканских революционеров становится российским писателем-патриотом. Купавна заброшена, но она ждет, что вскормленный ею барчук когда-нибудь выберется к оставленной купели, чего бы он ни добился и как бы много он ни растерял.
"Птица на красном" Марины Тарасовой - причитания по покойникам, новопреставленным, доисторическим и тем, что еще как бы живы.
Органист играет "Мурку", он от Генделя устал. В этих звуках автору чудится реквием по России.
Рассказ Ильи Кочергина "Алтынай" - отечественный "истерн" - лихие подвиги городских ребят (из обеих столиц) на осеннем Алтае. В поединке с природой человек утверждает себя - свою жестокость, свинство, эгоизм, мужскую несостоятельность. Алтынай - Золотая луна - пытается уберечь парней от зверства, но ее не слушают, не понимают.
Мы неба коснулись губами, и небо нам горло свело!
Это из Сергея Новикова ("У земных переправ"). Родимый Крым предстает в его стихах не слепком с полуденных курортов, а таинственным берегом в дождях и туманах.
Три с небольшим страницы "Стариковских записей" Сергея Залыгина - проникновенный монолог не просто старого, но умирающего человека. Ценности прожитой жизни - патриотизм, вера в науку, приверженность классическим образцам в искусстве и литературе, нравственность - все остается с ним, но растут недоумение и обида: служившее человеку тело забирает над ним власть, делает беззащитным иждивенцем. В нетронутой религией душе зреет кощунственная мысль: "Человек в старости должен иметь право самостоятельно решить, жить ему еще или умереть". С какого же момента отсчитывается старость?
Патриотический православный российский писатель Алексей Варламов в очередной раз демонстрирует уверенное нобелевское письмо. Повесть "Теплые острова в холодном море" изначально хрестоматийна и с нескрываемой гордостью кивает на все свои увенчанные лаврами образцы - "Степь", "Острова в океане", "Смерть в Венеции" и "Господин из Сан-Франциско". Пора перестать называть подобные тексты романами или повестями, потому что по жанру это - номинант.
Я эмигрировал в себя И докатился до Чукотки┘ -
так, соединяя опыты самопознания с опытами самоиронии, продирается Олег Епишкин через буреломы общих мест и белое безмолвие ближайших перспектив существования ("На парусах извечных странствий").
Столкнулось будущее с прошлым, Как с ледоколом самолет┘
Стих поэта неровен, то банален, то перенасыщен, но, безусловно, оригинален, личностно изначален, хотя и открыт массированному напору цитатности, без которой сегодня не обходится никто.
"Умом Россию не понять┘" Во всем коммерческая тайна.
Под шапкой "Антология современного рассказа" помещены четыре миниатюры - "Избранник" Евгения Ованесяна ("раздавленный эпохой человек, обретающий внутреннюю свободу в творчестве и любви"), "Христофорыч" Виктора Мельникова (с легкой примесью романтического тумана очерк о современной Риге, о сплетении национальных традиций в истории этого города и нынешнем их разломе), "Цапля" Владимира Пронского ("охотничья" история о бессмысленном, тупом, без намерения и без раскаяния убийстве "непромысловых" птиц) и сентиментально-романтическая, с домовыми и оборотнями, байка Михаила Волостнова "И тут оставайся, и с нами пойдем┘".
В ноябрьском номере начинается публикация журнального варианта романа-биографии Любови Кольцовой "Страсть разрушения, или Жизнь потомственного дворянина, государственного преступника и первого русского анархиста Михаила Бакунина", после столь подробного заглавия не оставляющего сомнений относительно сюжета, читателю остается одна забота - следить, как это все будет представлено. Под стать антикварности титульного листа: "В медовый аромат зацветающей липы влились запахи ромашки, ночной фиалки", - и далее по справочнику "Лекарственные растения средней полосы". Исторические лица - по историческим энциклопедиям.
"Разные записи" Георгия Свиридова (начало публикации заметок 1978-1984 годов) стоят всех остальных материалов номера. Глубина мысли, неповторимая резкость стиля, непредсказуемо широкий круг интересов, талант в суждении - все это делает не предназначавшиеся для публикации тексты по большому счету художественным произведением.
К толстовской круглой годовщине публикации Натальи Блудилиной "Уход Льва Толстого: документальные свидетельства" и Владимира Аникина "Лев Толстой и Леонид Леонов".
Предваряет публикации номера очерк Николая Черкашина "Трагедия "Курска": версии и мнения". Главная версия - диверсионная, основной вывод - "Флот России нужен!"
Под шапкой "Алмазный край" печатаются стихи и проза якутских авторов. "Шоно" Николая Лугинова - отрывок из историко-этнографического романа "По велению Чингисхана". Рассказ Екатерины Захаровой "Мойто" - посредственное школьное сочинение на тему "Как я провел лето": родная природа, сезонная дружба с собачкой, предательский отъезд, худой конец - парад уменьшительно-ласкательных суффиксов. "Воспоминания" Афанасия Уваровского - первое художественное произведение на якутском языке - автобиографические записки российского чиновника, в девятнадцатом веке много сделавшего для изучения якутского языка и культуры Якутии. По примеру Цезаря, Уваровский дает полный и подобный очерк ландшафта, нравов и обычаев, антропологических особенностей населения, устройства жилища, образа жизни, питания, мод. Классическим образцам не уступает четкая, внимательная, богатая информацией и тем захватывающая проза российского первопроходца якутской земли.
"Вор, вол и шаман" Василия Яковлева-Далана - добрый, слегка ироничный рассказ из досоветской якутской жизни. "Гость" Софрона Данилова - рассказ о послевоенном столкновении двух культур - якутской и немецкой - за гостеприимным столом, в дружеской атмосфере. Молодая якутка читает Гете в оригинале наизусть. Идиллию спугивают фронтовые воспоминания старого якута и немецкого гостя, тоже ветерана Второй мировой. Инцидент кончается, по счастью, мирно. Точку ставит северное сияние, которое катится с востока на запад.
В подборке стихов якутских поэтов оригинальные произведения на русском языке и переводы Солоухина, Арсеневой, Фонякова, Преловского.
Российская проза представлена сценарной повестью Олега Осетинского "Чудное мгновенье", где героями Пушкин, Глинка, Кукольник, Брюллов, семейство Осиповых, прелестные дамы Тригорского. Центральная интрига - элегический роман Михаила Ивановича и Екатерины Ермолаевны.
Повесть Николая Чумакова "Хозяин" замыкает литературно-художественный отдел журнала. Ее главный персонаж - волк Лютый. Был раньше такой писатель Мухтар Ауэзов, если кто вспомнит, конечно, так вот Лютый прежде принадлежал ему. Дополнительными красками для сюжета автор одолжился у Чингиза Айтматова с волчицей Акбарой. Осовременить текст помогла "драма на охоте" - случайное убийство "горячо любимого народом" кандидата, конкурента Хозяина на ближайших выборах.
Марине Струковой ("Я гуляю по минным полям┘") наступает на пятки совсем юная соперница - Ольга Мялова ("Открой окно!"). По весу оружейного лома, по литражу воображаемых кровопролитий, по накалу ненависти и зубодробительности рифмованного аларма начинающая амазонка, похоже, даст воительнице со стажем сто очков вперед.
Очередная мемуарно-исследовательская публикация Анатолия Наймана на сей раз имеет жанровое обозначение "роман". Не следует думать, однако, что роман этот несет на себе какие-либо приметы художественного обобщения. В центре его стоит уникальная личность - Исайа Берлин, один из титанов двадцатого века, философ и филолог, историк и литературовед, политик, этик, математик, еврей, лорд, сэр. "Сэр" - так роман и называется, по тому интимно-фамильярному прозвищу, которое герой носил в окружении Анны Ахматовой. Персонаж привлек внимание автора тем, что, имея неимоверно раздутую, едва ли не глобального масштаба, репутацию, он нимало ей не соответствовал. Для документальной биографии фигура, по всей видимости, проигрышная. Поэтому - роман, потому что складывается образ главного героя не из собственных его деяний, но из неопределенного флера порожденных им впечатлений, симпатий, влюбленностей, разочарований, досад и неприязней. Все персонажи этого "страдательного" плана - люди исторические, поэтому роман превращается в своеобразный крупномасштабный групповой портрет, сродни широкоформатным полотнам Ильи Глазунова. И еще очень много глубокомыслия, учености, философствования, для которых фигура главного героя является то ли своего рода фонтаном, то ли вешалкой. Публикуемая часть романа многообещающе именуется: Начало. - Лиха беда.
"Тихий нам пролит свет" - стихи Алексея Кокотова - опыт в жанре "песни и пляски смерти". В подборку включены перепевы из Хаусмана и Верлена.
Суматошная, далеко не чопорная проза Николая Климонтовича "Далее везде" (продолжение апрельской публикации) - тоже non fiction, мемуарные заметки об отечественном богемном подполье брежневской эпохи; без раздачи лавровых венков или мученических ореолов, дружелюбная похабщина, в отдельных местах доходящая до пафоса и подобо-страстия. Половину публикации занимает история "Метрополя" и того, что автор называет "подметропольем". Свои заметки Николай Климонтович предлагает как "штрих к описанию парадоксальной атмосферы тех лет" - и это адекватное определение.
Продолжается публикация записок Сергея Юрского ("Пробелы"). Сюжет новых глав - восхождение к корням, воссоздание фамильных портретов, комментарии к родословному древу. Лейтмотив - российское пьянство как нарушение ритуала и как сам ритуал. Место действия - поезда, кладбища, кабаки и забегаловки. Крупным планом - отец, наставник в жизни и в искусстве, и Михаил Чехов - кумир, образец, подаются один через другого, реалистично до полной иллюзии, откуда до иллюзионизма и мистики - один шаг.
Алкогольную тему продолжают Александр Мелихов и Андрей Столяров в разделе публицистики ("Бесплодные земли"). Резюме собеседования - при входе на Олимп предъявляют "книги, а не возы пустых бутылок". Звучит и как приговор, и как индульгенция одновременно. Это последнее слово, а первое: "Писатель - профессия самоубийственная". Замкнутый круг.