DIARIES: Дневник Бориса Кутенкова
Борис Кутенков – поэт, литературный критик. Родился и живёт в Москве. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. Соискатель кафедры новейшей русской литературы (тема диссертации – «Творчество Дениса Новикова и Бориса Рыжего в контексте русской лирики XX века»). Публиковался со стихами в журналах «Белый ворон», «Волга», «Дети Ра», «Зинзивер», «Новая Реальность», «Новая Юность», «Сетевая Словесность», «Урал» и др., сборниках «Новые имена в поэзии» (2011) и «Новые писатели» (2013), с критическими статьями и рецензиями – в журналах «Волга», «Вопросы литературы», «Знамя», «Интерпоэзия», «Октябрь» и мн.др., в «Независимой газете» (приложение «Ex Libris НГ»), III томе антологии «Современная уральская поэзия». Стихи вошли в лонг-лист «Илья-премии» (2009 г.), лонг-лист премии «Дебют» (2012), критика – в шорт-лист Волошинского конкурса (2011 г.). Автор книг «Пазлы расстояний» (2009), «Жили-боли» (2011), «Неразрешённые вещи» (2013).
DIARIES: Дневник Бориса Кутенкова
1.09.2015
День провожу довольно странным образом – работаю дома: множество дел при относительно подвижном и свободном графике. Ежедневно кто-то пишет с просьбой то оценить рукопись, то принять участие в жюри какого-то конкурса, то где-то выступить. Как сказано у Б. Слуцкого, «Словно я был такая-то мать, / Всех всегда посылали ко мне». Ощущение востребованности (никак, впрочем, финансово не подкрепляемой) немного держит на волне и спасает от осенней депрессии. Между тем, школьники идут в школу, а студенты в институт, фейсбук переполнен фотками детей литераторов в школьных костюмах, с букетами цветов, каждый считает своим долгом высказаться «по поводу», написать что-то, пусть самое пустое, и этому хоровому чувству, как всегда, хочется противостоять – «горячим молчанием», по Розанову, – и не идти в общей колее. В прошлом году у меня в это время болезненно решался вопрос с переменой работы, а сегодня не ощущаю никаких перемен в связи с окончанием лета, кроме того, что к прочим делам прибавится репетиторство.
Вдохновляет нарастающая влюблённость (знакомство, насчитывающее от силы пять дней и пока виртуальное)…
«Творчество… Творчество – итог всего, как ни больно. Разумеется, это не исключает ни теплоты, ни человечности, но итогом всё равно будет огромная гора золота, над которой ты будешь чахнуть как царь Кащей, вглядываясь в оттенки звукосмысла, узнавая «правду языка» – высшую из возможных правд – в преображённых состояниях речи. Никто, видя этот блеск, сияние огромной горы драгоценностей, не узнает, сколько дисгармонии ушло для этого богатства. Сколько несбывшихся иллюзий, неудавшихся отношений, ушедших людей. Всё это – определённая самоцель. Нет, не подумай, я постоянный человек, быстро привязываюсь и никогда не бросаю людей, каждый остаётся мне дорог… но – каждый остаётся в то же время маленьким мемориалом, своеобразной эпитафией, зарубкой на дереве (отсюда – столько посвящений), «громадной печью, для разогревания которой необходимы дрова, дрова и дрова» (С. Эфрон об М. Ц.) <…> Когда-нибудь и ты разочаруешься во мне <…>, закроешь дверь и уйдёшь в тёмный тоннель, а я должен буду преодолеть боль и остаться над златом, в которое вложено столько одиночества… Чтобы не предать главное, что мне дорого и к чему я шёл, воспитывал в себе годами, – одиночество внутреннее (Одиночество, равное внутренней силе (все, к кому я стремился, говорили мне: «учись понемногу уходить от людей и растить свою силу и терпение в одиночестве»). Другие – сами стремились ко мне, обживали тёмную и неуютную территорию. И я боюсь этого момента – когда должен буду остаться над горой золота и сделать из собственной дисгармонии, из опыта обновлённой души ещё одно прекрасное и подлинное ювелирное изделие. <…>
…Уже был момент, когда я хотел всё это предать, – судьба тогда не допустила; но сейчас вернуться обратно на территорию одиночества будет больно – и в то же время легче, чем тогда (как вырвать зуб…) – по крайней мере, преодолимо, и, главное, я знаю, что это возвращение будет осмысленным».
Удивительно, каким пророческим оказалось стихотворение 2011 года – хотя с того момента изменилось, кажется, всё, кроме этого ощущения:
По ночам превращается память в чудной палимпсест: все, кто предан тебе, предстают на одном колесе испытанья, – а ты наблюдаешь, и зряч, и бессилен; ничего изменить не умеющий зреньем двойным, ты заранее знаешь, кто первым слетит, кто вторым. Все уйдут в никуда. Растворятся в сиянии синем.
Видишь точно – в какую минуту, в котором году: отряхают песок, принимают за пафос беду, вереницей обид устремляются в росное утро; твой недавний собрат, помогавший в несенье креста, – и ему надоест постепенно твоя маета, и незрячей сестре – всё, как ты, прозревающей мудро.
Никого не щадит полый шар, отрывной календарь; никого ещё нет – а от них уже нет и следа. Всё начнётся – и тут же кончается. Звёздно и хрупко. Снежно кружит земля. По орбите плывёт колесо. На ладони зимы засыпаешь – нелеп, невесом, вспоминая пророческий бред уходящего друга.
Там, в обители мистика, – Библия с краю стола; в аскетической кухне – сиротский осколок стекла. Темнота, и юродство, и страсти по нежной Диане. Послезавтра уйдёт колдовство – ни тебя, ни его. А потом обернёшься – ни памяти нет, ничего: только зренье забрезжит – и тоже померкнет в тумане.
Человек, который сможет принять меня таким, какой я есть, и разглядеть во мне то, что никто не разглядел, не закрыв дверь перед сложностью, неуютом, разглядев благородство под маской эгоцентризма – и станет по-настоящему дорог. Другие – что ж, они заслуживают тех, кто «светлей и отрадней, чем я» (О. Берггольц).
Вчерашний день (31.08.) провёл в «Библио-Глобусе» (по традиции, выбираюсь на несколько часов раз в неделю либо в этот магазин, либо в «Москву» на Воздвиженке, благо там можно спокойно читать хоть до морковкиного заговенья, затем ставить книги обратно на полку, для чтения оборудованы специальные кресла и столы). Раньше чувствовал интеллигентский комплекс необразованности при виде моря книг, потом понял, что в моих силах восполнять пробелы в образовании – вот так время от времени вылезать в книжный, брать с полки книги в произвольном порядке (иногда планируя список чтения, иногда выбирая случайным образом – чаще всего в разделе литературоведения и нон-фикшн). Мимо охранника прохожу с каким-то стеснением, будто что-то украл (скорее – на халяву воспользовался чужим трудом). «Библио-Глобус» в это время являет собой островок абсурда: посередине второго этажа – большой экран, на котором проплывают пёстрые тени потёмкинских деревень имени Года Литературы: «Всероссийский историко-литературный проект ко Дню Победы» (всероссийский. и именно сейчас – ко Дню Победы. ), «День рождения великой русской поэтессы Марины Ивановны Цветаевой» (да Цветаева бы убила за «поэтессу»!), другие хаотичные лозунги и акции, совершенно лишённые концептуальной осмысленности. Апофеоз абсурда – люди, идущие мимо и абсолютно равнодушные к этим потёмкинским деревням. Рядом с разделом зарубежной прозы – почему-то муляж Есенина, неподалёку – полусумасшедший литературовед В. К., «открытия» которого о Пушкине несколько лет назад зачем-то активно печатала «Литературная учёба»: сейчас хватает за рукав посетителей, активно впаривает им свою версию «пушкинианы». Пролистал новый номер «Литучёбы»: огорчение видеть, как профанировался любимый некогда журнал, с которого шесть лет назад я начинал свою рецензионную деятельность. Пожалуй, не буду больше открывать, чтобы не огорчаться.
Сел за столик, разложив перед собой книги: начал со Степановой, «Три статьи по поводу». Тоненькая книжка (появилась мысль, что её полиграфическая малозаметность – средство маскировки от «власть имущих»: и почему-то она стоит в разделе прозы, а не критики и литературоведения) – мысли в ней об эту пору завинчивания цензурных гаек и вправду могут показаться небезопасными; правда, есть надежда, что из-за объёма те самые «новые цензоры» не разглядят эту брошюрку, которая томов премногих тяжелей. Но даже если разглядят – вряд ли что-то в ней поймут: почти ничего «крамольного» не сказано прямым текстом, но между строк многое понятно, как всегда в хорошей эссеистике. Хочется читать и читать. Степанова – редкостная умница: взвешенный, спокойный стиль, умение найти баланс между частным и общим; ненавязчивое вкрапление собственного опыта, свободное движение среди метафор, логических и исторических параллелей, лавирование между прошлым и современностью. Разбирает блоковский текст, который на первый взгляд кажется плоским и однозначным, поворачивая его новыми гранями, сопоставляя с темой современной, ближайшей войны и нынешним безвременьем. Спасибо и за утешительный, завершающий книгу вывод о «необходимости сделать настоящее пригодным для жизни».
После этого зачем-то заглянул в эссеистику Быкова и как бы «по контрасту» почувствовал снижение планки: разжёвывание очевидных истин (причём с каким-то странным сервилизмом, особенно в разговоре о политике, словно бы эвфемизируя разговор о том, о чём имеет более нелицеприятное мнение). Настораживают и суждения о Есенине: чуть ли не панегирик в эссе 2006 года – «реформатор русского стиха» и пр., тогда как в книге «Советская литература» камня на камне от него не оставил. Впрочем, если спросить об этом у самого автора, он, скорее всего, скажет, что мнение его изменилось за несколько лет, что работал в разных случаях для разной аудитории или что-то в этом роде. Совершенно пустой вышла и статья о современной музыкальной попсе с произвольно выхваченными цитатами и отсутствием какого-либо внятного социологического анализа, которого ждёшь в подобной ситуации; то, что тексты поп-песен бессвязные, – мы знаем и без этой статьи. Да и просто безграмотные заявления о том, что нечего сегодня читать: про современную поэзию, например, сказано «скопом» и пренебрежительно, – стихи «образца модернизма извода семидесятых». В общем, после его замечательной и страстной «Советской литературы», которую я недавно рецензировал в «Новом мире», – скорее разочарование.
Наконец-то открыл сборник Лены Элтанг, вышедший в издательстве «Рипол-классик»: редкий случай, когда очевидно уникальный поэт малоизвестен в своей стихотворной ипостаси, в отличие от прозаической (обычно эти грани дарования заметно различаются, и чаще – в минус стихам). Впрочем, славно, что эта книга вышла вроде бы как «приложение» к романам известного прозаика, и ряд читателей откроет Лену с новой стороны. Право, если бы этих стихов не было, их следовало бы выдумать: читаю её безостановочно пять лет, не скрываю, что на меня повлияла её интонация, многие стихи прекрасно помню в других редакциях, и всё равно – испытываю упоение качеством, звуком, метафорой. В какой-то момент чтения было ощущение, что стихи ускользают от тебя особым образом: вот тут ты понимаешь, что когда-то в подсознание запала её строка и отобразилась в твоих стихах, вот тут – что осознанно стянул образ или переделал метафору, – а в руке уже остался хвост ящерицы: стихотворение вышло в иной редакции. И из-за этого – возникает чувство непостижимой связи между мной и стихами. Следом читал Татьяну Замировскую, восторженную рецензию на которую мы опубликовали в последней «Лиterraтуре». Как верно заметил один комментатор, рецензии Екатерины Перченковой интереснее читать, чем сами книги. Казалось, что в прозе не разбираюсь, но тут с некоторым даже удовлетворением (откуда, откуда. вырывать из себя щипцами) отмечаю и сюжетные провалы, и излишнюю «лобовую» однозначность там, где можно было бы оставить читателю пространство для додумывания. Наверное, после великолепной Славниковой и Толстой (именно так – в иерархическом порядке, перечисляю прозаиков, чьи книги впечатлили этим летом) невольно ощущаешь, что имеешь дело с молодым автором: недостаток мастерства при несомненной талантливости. Пытался читать Каннингема, но на большую вещь уже дыхания не хватает, тем более что следом пришёл Л. и остаток дня превратился в пережёвывание обоюдных неудач, которые не меняются на протяжении последних пяти лет.
Разочаровала поэт и критик М. К., написавшая сегодня у себя на фейсбуке: «К сожалению, я не читала художественных произведений N (поэта и прозаика. – Б. К.), поскольку жанр, в котором она пишет, выходит за рамки моего понимания, что такое литература». Думаю, тут опять дают себя знать родимые пятна идеологии и личных обид, проступающие на теле взвешенного с виду высказывания, ибо в узости кругозора и отсутствии интеллекта МК никак не могу заподозрить. Нюансы идеологии, которая замещает литературные соображения и побуждает к резким выпадам, хорошо разбирает в своей книге и Степанова.
Оцениваю лонг-лист «Литературного фестиваля РуНет» по просьбе Ильдара Харисова: сперва не ожидал ничего выдающегося от случайного конкурса, затем выбрал семь стихотворений, три из них – очевидно замечательные: Тэйт Эш и совершенно не знакомые доселе Александр Фральцов и Ирина Рыпка (у последней – псевдоним, видимо). Написал обзор. Впрочем, своей критикой недоволен: год редакторства, когда нужна немедленная оценка текста и нет времени на подробное письменное изложение рефлексии по поводу (только в случае отказа) существенно подавил во мне способность к филологическому анализу, и гальванизировать труп уже кажется странным. Достаёт Антон Бахарев-Чернёнок с просьбой рецензировать стихотворения графоманов для своего интернет-проекта; и слава Богу, что достаёт, – когда чувствуешь такой сбой аналитической коммуникации, полезно спускаться на «молекулярный» уровень, вспомнить не только арифметику, но и литстудийный опыт давности пятилетней и ранее, когда всерьёз имел дело со слабыми текстами и наивно надеялся, что моя критика может помочь кому-то из стихотворцев. Почти все из этих стихотворцев благополучно канули в Лету (некоторые, впрочем, – в Лету паралитературы, плавая по её поверхности на виду у «своих» тусовок), чему недавно удивлялись с Р., вспоминая добросовестные семинарские разборы случайных (как оказалось: время многое расставило на свои места) людей в Литинституте и на литстудиях.
Сейчас примусь за составление подборки дневников Александра Агеева для «Лиterraтуры», присланных вчера его сыном: ответственная работа. Начинаются дневники с 1989 – год моего рождения, в связи с чем невозможно не ощутить мистическую связь, да и в связи с ключевым для его книги «Голод» сюжетом редакторского подвижничества и самоотречения, что «преследует» меня весь последний год. На осень запланированы новые «Полёты разборов» и «Они ушли. Они остались» вместе с зависшей на полдороге антологией (за этот проект не знаю, с какой стороны взяться: оставил бы его благополучно, но со всех сторон спрашивают и спрашивают, будут ли в этом году «Они ушли…», а Дана уже сказала, что для меня оставлять это дело – «просто преступно», потому что его «реально ждут», и этим не оставила возможности для попятной).
Отправил М. ссылки на нескольких замечательных поэтов в надежде, что прислушается к моему выбору (и ныне живущих, и из «Они ушли» – когда копался в интернет-ссылках, почувствовал, насколько же некоторые из ушедших стали родными и как важно снова рассказать о них в этом году). Вспомнился зал Лермонтовской библиотеки, другие площадки и дни чтений, взволнованные лица докладчиков, которые, по словам Наталии Черных, «на какой-то момент становились проводниками выбранных ими поэтов». Но одновременно – чувство бесплодности усилий: чтения снова пройдут в этом году, уже в чётвёртый раз начиная с 2012-го года, я не смогу бросить такое важное дело; затрачено невероятное количество сил и времени – моих, Ирины Медведевой, Лены Семёновой, других членов команды – а литературный процесс идёт своим чередом. И то, что после этих мероприятий стало больше внимания к «новооткрытым» именам, – неверифицируемый факт, как говорят в юриспруденции. Как и то, что это внимание не изменилось.
«Читатель будет и осилит (единицы, но когда было больше?)», – рассудительно заметила поэт и критик Ирина Машинская в ответ на мои недавние сомнения, найдёт ли аудиторию затеянный нами объёмный опрос. Читатели (точнее, слушатели: перерастает ли эта категория в категорию читателей – тоже всегда факт непроверяемый) на чтениях все эти три года были, сидели с блокнотами, признавались затем, что полюбили некоторых поэтов. Думаю, количественно их немного (по сравнению, к примеру, с посетителями той же «Лиterraтуры»), однако кто сказал, что открывать подлинного поэта для пяти-десяти человек, да хотя бы и для одного, – напрасный труд.
А по-настоящему хочется прогулки по кладбищу (почему-то именно…), тёплой руки и понимания.
2.09.15
Подвигнутый напоминаниями А. Б.-Ч., ночью написал подробную рецензию на стихотворение начинающего автора для его интернет-проекта. К финалу разбора откровенно слабый текст стал казаться не таким уж слабым (вот где опасность работы с низкохудожественными произведениями: снижение планки в собственных глазах…), и последний абзац вышел откровенно «утешительным»: мол, человек талантлив и, если работать, то всё получится. Наверное, эта педагогическая банальность не такая уж бессмысленная – вроде обезболивающего препарата при болезненной операции: рецензия в целом получилась довольно критичная. Антон в присущем ему свойско-язвительном стиле заметил, что «тебя уже заценили некоторые писцы на нашем портале», после чего я зашёл посмотреть, что пишут. Оказалось, в комментариях к предыдущей рецензии уже развернулась дискуссия: общий тон – осторожно-уважительный (при «первобытности» содержания: кто-то так и написал, мол, «филфаков не кончали, но разбор айс»). Один особо настырный комментатор прицепился к моему замечанию насчёт строки (там было что-то вроде «холодна, как прима»; я писал, что «холодность» не является сущностным свойством примы или как-то так). Позабавило, как Антон с его приблатнёнными интонациями затыкает «зарвавшихся» комментаторов: «всё, нах, аудиенция закончена)))». Работа в художественном отношении совершенно ничтожная, но для помощи автору, желающему получить обратную связь, может, и небесполезная: пусть лучше такой автор наткнётся на меня, разбирающего стихи не на высоте, но, по крайней мере, добросовестно и честно, чем на ложную комплиментарность таких же, как он, графоманов. Порадовало и то, что оба автора, с которыми пришлось иметь дело, критику восприняли адекватно хотя бы внешне (ну, сами напрашивались): один молча лайкнул пост, другой с иронией, но и достоинством ответил: «Ладно хоть прозой не предложили заняться:) (это «оммаж» в сторону моей предыдущей рецензии. – Б. К.) Спасибо:) ППП (Пермский Поэтический Портал. – Б. К.) действительно делает своё дело, некоторые из указанных ошибок мне самому были неведомы. Хотя с некоторыми заявлениями остался не согласен, да останется это на моей совести». И забавное: «Борис, кажется, скрупулёзнее прочих разбирает стихи, это радует. Респект ему от пацанов в общем».
Между тем, залез в файл на кухонном компьютере и перечитал там свои рецензии 2011 и 2012 года – время послеинститутской работы на кафедре критики Лита и учёбы в аспирантуре, крушения юношеских иллюзий и переплавки личности. И неожиданно в этих рецензиях себе понравился (кто тогда сказал, что я ничтожный критик. Вдарить по языку этому человеку). Сейчас был бы рад вернуться к тому уровню филологического разбора: да, грешен, приклеивал много ярлыков, да, чувствуется в этих рецензиях отсутствие внутренней свободы и желание «показаться», да, многие на этом поприще и раньше были, и сейчас кажутся лучше меня, и со временем здравое понимание этой непреодолимой дистанции вообще отбило желание писать. Думаю, впрочем, что критиком я считал себя некоторое время по недоразумению, обусловленному низкой планкой Литинститута (уровень, достаточный для семинара, как довольно скоро выяснилось, не очень-то соответствовал выходу в «серьёзную» литературную сферу), – но для истинной субъективности и каких-то обобщений о современной литературе не хватало смелости, а когда пытался строить из себя «объективиста» – не хватало той самой филологической скрупулёзности, которая, доходя до каких-то пределов «поверхностности», становилась в собственном исполнении откровенно скучной. И ещё – приведу цитату из дневников Лидии Чуковской: «Никакой литпроцесс меня не интересует и никогда не интересовал: меня интересует художник как мастер и человек, – Пастернак, а не «Центрифуга», Пушкин, а не «Арзамас», Ахматова, а не акмеизм». Нет, литпроцесс меня не переставал занимать, – но ценность отдельного стихотворения, отдельного поэта – во взаимосвязи человеческого и творческого – всегда была для меня доминирующей, перекрывала стремление иерархизировать, расставлять по полочкам, видеть тенденцию за отдельным обликом, дорогим и самодовлеющим; и поэтому попытка казаться «специалистом, подобным флюсу», была, как сейчас понимаю, фальшивой…
И всё же – при всём самокритичном взгляде на себя – ощутил неожиданную ностальгию по тому «уровню»: сейчас душевная усталость, превалирование организаторских дел, да и просто отсутствие мотивации задавили настолько, что не получится вернуться к такому, что ни говори, тонкому и добросовестному исполнению рецензии, как, например, в 2011-м для семинаров Немзера или двумя годами позже – для липкинского форума. Меня уже больше узнают не как поэта и критика, а как литературтрегера (недавно один литератор, которому Н. Д. по своей инициативе предлагала мои стихи для участия в мероприятии, ответил что-то вроде: «Борю я хорошо знаю, я ему регулярно отвечаю на опросы Лиterraтуры». Когда услышал это, подумал: вот дожил). А тех, кому важны мои стихи, немного и, как правило, они проявляются совершенно неожиданно, но – непременно – вне рамок так называемого условно-«литературного сообщества»; но в моменты их заинтересованного внимания я понимаю, что пишу именно для таких читателей (как Надежда Кохнович, Евгений Морозов, Макс Бессонов и другие). Может, оно и к лучшему – стихи всё равно пишутся и публикуются, пусть и редко и не так заметно, как анонсы к очередному номеру журнала, но всё равно быть поэтом первостепенно; статьи же и без меня есть кому писать хорошо, а моё дело – поддерживать их усилия (но окончательно запускать себя в этом смысле всё же не стоит).
Ночью параллельно с написанием рецензии переписывался с Н. П. (одним из главных моих литературных учителей, когда-то, много лет назад, подошедшей к несмелому мальчику в литинститутском дворе и всучившей свою подборку именно для того, чтобы я написал рецензию и преодолел робость). Сейчас ей явно хотелось пообщаться: рассказывала про премию «Дебют», очень тепло отзывалась о В. П. и О. С. По мере её рассказа прибавилось уважения к Славниковой, статьями и прозой которой был увлечён этим летом (жаль, что она больше не пишет статей: её интеллект, знание бытовых сторон жизни, причём в разных сферах, умение сопрягать в статьях далековатые понятия – дорогого стоит). Увеличилось желание взять интервью у О. С. В очередной раз подумал, сколько труда, самоотречения – и тяжёлого выбора между альтруистической рутиной и собственным творчеством – стоит за каждым культуртрегерским жестом. Как мало благодарности и как много в наших глазах «очевидного», «внешнего» при полном невнимании к изнанке работы: премия или фестиваль как бы существуют в нашем понимании сами по себе, появляются по мановению волшебной палочки, заботит всех только необойдённость собственной персоны. Стандартный уровень восприятия: пришёл, увидел, да ещё и обругал в прессе или в соцсети… Что толку сетовать – сам был таким, пока не ощутил себя в шкуре организатора. Днём снова редактировал дневники Александра Агеева 1989-1992 гг. для «Лиterraтуры», около 50-ти страниц: работа шла медленно, дневники лично на меня не производят ошеломляющего впечатления – ожидал большего, но историческая ценность их безусловна. Потом понял, что ошибаюсь, автоматически перенося на дневники ожидания от FB-записей, где каждый пост из соцсети, выбранный затем для журнальной публикации, имеет очевидное культурное значение. Дневники всё-таки ведутся по-другому: где был, что делал, – в их природе сущностно заложена необязательность (взять хотя бы недавно прочитанные дневники Твардовского, где откровенно разочаровал уровень поэтической рефлексии по сравнению с «глагольными» описаниями редакторской суеты), но вместе с тем – создаётся портрет времени, эпохи, человека.
Мою копирайтерскую зарплату в агентстве задерживают, М. Б. писал, что будет только к четвергу-пятнице, сами в долгах как в шелках: стараюсь входить в их положение, к тому же отсутствие заданий высвобождает время для литературных дел.
Решил дальше редактировать тексты для «Лиterraтуры», потом взять себя за шкирку и составить хотя бы примерный план грядущих «Они ушли. Они остались», – напор дел немного глушит депрессию, – но понял, что дела опять навалятся и на их место будут приходить всё новые и новые, и нужно сделать передышку. Увидел в FB Нади Делаланд, что она собирается на какие-то чтения на ВВЦ, и решил составить компанию, заодно заглянуть на книжную ярмарку. Об эту пору я – не очень-то коммуникабельный тип: кажется, что засорены какие-то шлюзы устной коммуникации, и только избранный собеседник способен высвободить воду и пустить её по спокойному руслу.
Чтения произвели странное впечатление: с одной стороны, неожиданно много хороших поэтов для мероприятия, организованного Стихи.ру, с другой – кажется, что эти поэты «благодаря» таким мероприятиям уравниваются в правах со стихирными графоманами (как на тех же «Вечерних стихах»). Вообще, графомания получила какой-то официозный статус под эгидой Года Литературы: раньше были просто мероприятия, устраиваемые невнятными людьми, сейчас они – под «официальной» шапкой, с помпезными вывесками.
От мероприятия почти сразу же отвлёк звонок Андрея Коровина, неожиданно пригласившего на Волошинский фестиваль с оплатой билетов и проживания: мне бы и не пришло в голову самому подавать заявку. Новость скорее выбила из колеи, чем воодушевила: долго не знал, какие вопросы задать, теребил какими-то глупыми сомнениями, чем, наверное, вызвал подозрение в снобизме (соглашайся, мол, не каждый день такое предлагают). Но сейчас и правда радости не ощутил: главным образом – пытался проанализировать, чем «грозит» выпадение из жизни на целую неделю, когда, чёртов консерватор, не обзавёлся не то что переносным ноутбуком, но даже интернетом в телефоне, – и понимание необходимости такого «осовременивания» (впрочем, уже смешно звучит по нынешним временам) наталкивается на тяжесть преодоления лени… или понимания прагматической ненужности именно для меня всех этих новых технологий. В итоге решил ехать на все дни, с 7-го по 13-е: стучала в висках мысль, имею ли право отдыхать, когда такое немереное количество дел, ждущих меня? Но, с другой стороны, на море в последний раз был в 2012-м, в Калининграде, и можно вознаградить себя за лето беспрестанной работы и перемещений между Москвой и Лакинском. Тем более сейчас как никогда нужна перемена впечатлений, а литературная программа что-нибудь да сулит – хотя бы возможность рассказать о своих проектах (так и сказал Коровину, что мне это на данный момент интереснее, чем читать собственные стихи). Но странно: ещё год назад на какое-то внимание «власть имущих» не мог и надеяться, и вот – меня уже хотят видеть, многие воспринимают на равных, кто раньше не уважал, при том что минимально занимаюсь в последние года два рекламой своих стихов: никуда не подаю заявок, не отсылаю подборки, но всё уже само идёт в руки, а я всего лишь хочу дистанционно делать своё дело и чтобы не мешали.
После решения поехать на все дни фестиваля пришлось внутренне «восстанавливаться» (параллельно с осмыслением этого решения), а люди, преимущественно знакомые, всё прибывали на мероприятие, с каждым приходилось здороваться, каждому улыбаться, перед каждым выглядеть адекватным. Конечно же, полностью адекватным быть не получилось (интроверт, мучительно преодолевающий собственную интровертность, при вылазках в свет выглядит откровенным дикарём): прочитал Насте Строкиной в лицо с патетической интонацией стихотворение Ходасевича, всегда выражающее мои ощущения от литературной суеты: «Слышать я вас не могу. / Не подступайте ко мне. / Волком бы лечь на снегу! / Дыбом бы шерсть на спине! <…> / Впрочем, объявят тогда, / Что исписался уж я, / Эти вот все господа: / Критики, дамы, друзья». Уже после первой строки, которую я переврал («Видеть я вас не могу»), Настя вежливо отшатнулась, видимо, приняв это на свой счёт, а интроверт-дикарь мгновенно устыдился. Поистине, надо каждый раз морально готовиться к «вылазкам», дабы не лажать (уже дал себе зарок не ходить, например, на вечера в Музее Серебряного века, чтобы не ощущать дискомфорт, а это время тратить на тихую литературную работу).
Прошлись, как сомнамбулы, с Н. Д. по книжной ярмарке (воспоминания о ней привычны аж с 2003 года, когда, ещё не зная никакой современной литературы, получал удовольствие от автограф-сессий и совместных фото с теми писателями, большинство из которых уже не кажутся мне писателями). Купил «Ясные и тёмные стихи» Гаспарова (когда читать – непонятно; разве что если запрусь в номере на Волошинском фестивале, не найдя подходящей компании, и тогда, наконец, дочитаю заодно Розанова и переписку Пушкина, которые не могу вернуть литинститутской библиотеке с июня). Встретили Ольгу Балла – невыспавшуюся и измученную – которая продавала журналы «Знание-сила» на стенде; не смог как следует выразить благодарность этой женщине – фантастическому трудоголику с каким-то невероятным подвижническим оптимизмом, которая к тому же много делает для «Лиterraтуры» – пишет качественные рецензии и ни разу не заикнулась о гонораре (перед таким поведением я всегда чувствую неловкость и невыразимую признательность, не говоря уже о том, что это показатель истинной любви к своему делу). Попытался что-то промямлить о том, что рад её видеть (как беден наш язык, хочу и не могу…), но не донёс: встреча превратилась в нелепый обмен журналов (не нужных мне, в общем-то) на денежные купюры. Встретили Данилу Давыдова, который с какой-то странной интонацией сообщил, что «накупил книг на 3 тысячи» (хотел, чтобы посочувствовали, или похвастался? если похвастался – чем. воистину, не понимаю этих литераторов. Кажется, что все больны каким-то неизлечимым интеллигентским комплексом, и я не исключение). На обратном пути, как водится, заблудились в трёх соснах (15 минут ходьбы от метро), и я с какой-то странной, гробово-меланхолической интонацией сообщил, увидев 154 автобус: «Ну, мы можем сесть на этот автобус и доехать до метро Владыкино…», чем рассмешил Н. Д. Вернулся страшно вымотанным (хотя объективно вроде не с чего), и вот уже не могу приниматься за два запланированных текста. Такой вымотанности нет от рутинной работы за компьютером хоть на протяжении целого дня; всё-таки надо дозировать устное общение с людьми, но в этом случае есть опасность окончательно одичать.
Отец отговаривает – впрочем, не очень активно – от путешествия на Волошинский: ему действительно непонятны «все эти перелёты», не говоря уже о моей «литературной жизни», но видно, что внутренне смиряется с чудаческим образом жизни сына. Все заботы и грядущая поездка немного увели на второй план мысли о влюблённости, но вот… «Привет! Боря, ты в порядке?» – и радость от этого простого сообщения многое перевесила. Можно считать, что день удался. Закончил его в хорошем настроении: ночью позволил себе «расслабон» – слушал попсу своего детства и, как всегда, отправлял О. В.: единственному человеку, который понимает меня не только в этом отношении, но и в любом другом, и с которым «совпадаем» всегда и в совершенно неожиданных ситуациях. «И катятся твои слёзы по моим щекам, / и кажется несерьёзным, что ты там, а я там… Не рады мы, что не рядом мы, / но так решили мы вдвоём, – / но если в тебя целится беда, / то попадает сразу в сердце моё»: эти бесхитростные слова из песни ассоциируются с ней и только с ней вот уже на протяжении многих лет. Наверное, это счастье, что в твоей жизни есть один такой человек.
Какой-то замечательный пользователь выложил видеозаписи старых «Песен года» – светлое воспоминание детства. Сейчас такими убожески-наивными, как всё моё детство, кажутся эти предисловия к песням, когда на экране показывают исполнителя, рядом с ним – автора музыки и слов, и все они бормочут что-то банальное, приличествующее случаю. Одна певица с глубокомысленным видом заявила: «Мне кажется, стоит обратить внимание на слова: они достаточно сложные, и поэтому, можно сказать, это взгляд изнутри» (именно так). «Сложные» слова в этой песне (любимой мной в наивном отрочестве) такие: «Затопила, музыка жила, и я и закипела, запоминай: / Фарватер, фарватер, фарватер, фарватер, ага, ага, й, и, и. / Не надо, не надо, не надо картинок, / Картинок подводных камне-и-е-и-ей: / Не они я, не они я, / Не они во мне и е и хей и хей». В то же время присутствует какая-то торжественность именно в интонации, с которой ведущие, Меньшов и Вовк, объявляют названия песен, имена авторов слов, музыки, затем исполнителя (в детстве эта последовательность создавала главную интригу – ждал заключительного аккорда, выхода исполнителя на сцену, затаив дыхание). Чувствуется в этом инерция добрых традиций советской эстрады: в фестивалях, пришедших на смену ПГ, уже ничего не говорили о песне, а зачастую и авторов не объявляли. «Мы тут хозяевами называем себя очень осторожно, потому что главная хозяйка – Её Величество Песня» (патетическое заявление Вовк в 2004-м. Сейчас уже невозможно представить такую фразу на телевидении с его «генитальным» юмором, шуточками на грани фола). Вот, пожалуй, явная антитеза тех «Песен года»: культура отношения к песне у ведущих советской закалки – и пошлость эстрады 90-х и 2000-х, которая уже такого уважения не заслуживает. Но тяга к пошлости даже во мне неотъемлема: захотелось пересмотреть выступления Алисы Мон, о которой из детства помню то, что в 1997-м бабушка мечтательно говорила, когда видела её клип: «Хочу такие зубы, как у Алисы Мон» (белые, жемчужные). Первое из выступлений – ещё советское, «Песня года-88»: относительно молодые Меньшов и Вовк, аляповато оформленная сцена, певица в каком-то жутком розовом балахоне с подведёнными синим глазами и собранными в узел волосами, отчего выглядит старше своих лет – похожа на Валентину Толкунову в последние годы жизни. Всё это оставило психологически неприятное и почти мистическое ощущение – словно смотришь детские сказки Александра Роу. Неожиданное преображение в тех же декорациях, так как в «Песне года-2004» та же Алиса Мон выглядит по-другому – помолодевшей (несмотря на то, что прошло 16 лет: но изменилась и эстрада, и формат объявления артистов, и декорации): какой-то чёрный кожаный костюм, танцевальные движения, быстрый ритм. Досмотреть всё это до конца не смог, выключил в начале. Но детство из жизни не изымешь: до сих пор с определённым удовольствием переживаю те моменты, хотя они и воспринимаются по-другому.
Ночью написала мама ученика, сообщила, что готовы возобновить занятия после летних каникул. Спросила, остаётся ли цена прежней. Решил не повышать, только с января (хотя таких низких цен за репетиторство, наверное, уже нет в Москве – 1000 р. за два часа. Впрочем, покопался в Сети, увидел, что некоторые берут и меньше). Но если откажутся от занятий (к чему располагает и лень ученика), для меня искать другую семью в нынешнем аврале – это дополнительные хлопоты, которые сейчас не потяну, тем более может попасться такой случай, как с моей предыдущей ученицей: киргизы с дикими манерами и финансовой жадностью и отсталая 9-летняя девочка, не умеющая связать двух слов. Нет, я не националист, но тогда и вправду приходилось тяжко. Как она там, кстати, милая Нурзада. Год назад с этим ужасным языковым уровнем её-таки устроили в школу. Надеюсь, на это хоть немного повлияли мои репетиторские усилия: после каждого занятия с ней я был как выжатый лимон. До сих пор вспоминаю, как объяснил ей, что такое «след» (в истории). Трогательный момент… «Нурзада, как ты понимаешь, что такое след?» «След – это когда вот так» (показывает ножкой, наступает). «Ну а след в истории? Вот допустим, ты хочешь, чтобы после тебя что-то осталось важное, чтобы тебя люди запомнили по твоим хорошим делам, добрым поступкам… Есть у тебя такие желания?» Вижу, как она задумывается. «Дневник». «Дневник с пятёрками хочешь оставить?» (радуюсь, понимает). «Нет. Дневник, записывать, о чём я думаю…» Понимаю, что имеет в виду, мысленно аплодирую, чувствую особенную нежность к маленькому трудному ангелу… Следующий ученик, по счастью, оказался из приличной семьи: пятиклассник Миша, неглупый, но страшно ленивый, демонстративно считающий минуты до конца занятия. Выведение букв на бумаге этому «ярко выраженному технарю» даётся ему с таким трудом, что из жалости стараюсь не отягощать его письменными заданиями, с отчаянием понимая, что грамотно писать он никогда не будет, и уже даже его мама разводит руками: «Безнадёжный случай»). Самое страшное – полная невозможность внушить современному ребёнку мотивацию к чтению и правильному письму. Но вспоминаю свои, выраженного гуманитария, школьные мучения с алгеброй-геометрией и физикой-химией, и начинаю даже сочувствовать ребёнку… Говорят, кстати, Миша делает успехи в математике…
Ещё неожиданно скучаю по литинститутской кафедре, на которой не работаю уже год, с её бессмысленным бюрократизмом, пьющими и отставшими от жизни преподавателями, моей пошедшей крахом трёхлетней надеждой сосредоточиться на диссертации. Уволился оттуда, приняв окончательное решение порвать с аспирантурой (литинститутский абсурд и копеечную зарплату можно было терпеть лишь ради возможности учиться бесплатно на соискательстве) и поняв, что с лёгким сердцем жертвую этим шансом ради возможности совершить не менее полезные дела (как раз это решение совпало с появлением «Лиterraтуры»). И тем не менее – вот прошёл год, и мне снится кафедра. Редко запоминаю свои сны, но тут помню, как во сне прокрался тайком в институт – он был какой-то неосвещённый, заметённый метелью, я вошёл в аудиторию кафедры критики, тёмную, какой она всегда была, когда я, приходя на работу, отпирал её ключом. Но во сне и внутри кафедры была какая-то метель, и чувствовалось сиротство – не моё, а именно этой комнаты, оставленной мной… Кстати, на моё место, кажется, так методиста и не взяли: ума не приложу, как они там справляются при таком количестве дел, какое было в моём присутствии. Впрочем, закралась гипотеза: может быть, я сам создавал ауру загруженности и слишком ответственно относился к поручениям, а после моего ухода в них благополучно отпала необходимость.
3.09.15
Приходили мастера ремонтировать кабель и менять провода, и отец намекнул, чтобы я ушёл на это время. Появился повод отложить дела и выбраться в любимую «Москву» на Воздвиженке: кажется, превысил на этой неделе норму «необязательного» чтения (таковым я называю всё, что не относится к копирайтерским работам, рукописям для «Лиterraтуры» и всяким конкурсным текстам, а также подборкам, которые просят посмотреть авторы, и к ежедневно просматриваемой литературной прессе, – то есть «необязательное» – это то, что читаешь «для души», берёшь в библиотеках или книжных). Что превысил норму – это хорошо, поскольку на следующей неделе с фестивалем уже будет не до этого.
Вышел интересный номер «НГ-Экслибрис» – даже, можно сказать, неожиданно интересный для них: сразу два остановивших внимание материала – интервью Чупринина и стихи Клементины. Чупринин, как всегда, интересен и парадоксален, хотя многое из того, что он говорит, повторяет наше весеннее интервью для «Лиterraтуры». Но спорными выглядят его рассуждения о стихах: «…обойтись вообще без смысла, то есть, по ее (Татьяны Бек. – Б. К.) понятиям, писать стихи без стихов». Неоднозначно смотрится вообще заключительный вопрос о Бек на фоне связанной с её смертью истории. Порадовался за Клементину – первое и финальное стихотворение из подборки просто замечательные. Вообще, она очень изменилась с первого курса (2011), с которого её помню: в этом «богатырском» взрослении узнаю себя, свои кардинальные перемены на протяжении последних девяти лет, когда у кого-то закреплялось обо мне определённое представление, а я уже менял и взгляды, и поэтику, что многими принималось за «политику двойных стандартов»: в нашем возрасте такие изменения, наверное, естественны, но вот такая акселерация, надо признать, встречается далеко не у всех, это показатель внутреннего стержня. За это время Клементину как-то незаметно стали считать своей в литтусовке, её рецензии печатает «Знамя» (с которым у меня разладилось пятилетнее сотрудничество – не потому, что не берут, а потому что больше не ощущаю себя критиком, и на этом фоне усиливается печальное и радостное понимание, что есть кому перехватить эстафету). Всё говорит о том, что она «добьётся большего, чем я», перефразируя Евтушенко, так как прекрасно соблюдает искусство политеса и не повредит себе излишней прямотой, в отличие от меня. Испытываю по этому поводу только радость и какую-то отеческую гордость. Замечательно, что могу процитировать её стихотворение – хорошее без всяких скидок, болевое, прожитое, близкое мне этой «грозовой» темой расставания с близкими, переданного на метафорическом уровне. Яблоня, с трудом отпускающая яблоко… Метафоры все висят на одной ниточке, как бусины, при этом есть и звуковая энергия, и ощущение какой-то предгрозовой темноты:
«остановите яблочный побег», – шептали дети, в окна пролезая. там напряженно вглядывалась вверх горящими закрытыми глазами. высвечивала ими каждый звук, пыталась опознать, а вдруг? и точно: ночное, наливное, на весу раскачиваясь, яблоко грохочет. до боли надуваясь изнутри, от жидкой, сочной мякоти трепещет, и кожица натянута, как щит. а ветка накренилась, но молчит. но отпускает, чтобы стало легче. и ей самой, и дереву всему, и детям, уходящим в темноту, где люди так похожи на побеги – на яблоки, на яблони в цвету.
Редактирую двухчастный обзор Сергея Ивкина об уральской поэзии: завидую его смелости, интенсивности проживаемого опыта, где впечатления от стихов идут рука об руку с личными, биографическими рассказами о поэтах, о которых он пишет как о родных; завидую любви к предмету и, наконец, просто таланту. Оценивая его текст на фоне журнального формата, понимаю, что ни один из «толстяков» такой обзор бы не принял (как недавно мне объяснили причину отказа в редакции: «У Вас там добрая половина текста посвящена не поэзии, а окололитературным делам… Мы говорим о стихах, а Вы в этом тексте разговора о стихах как будто избегаете, рассказывая о всякой прочей деятельности человека, который их написал»). Однако здесь такое дневниково-биографическое вырисовывание контекста с цитатными «мостиками» из стихов выглядит органично – и рука не поднимается править, предлагать холодный и сухой разбор наподобие того, что осуществил Скворцов в последнем «Знамени» (грамотный анализ, и тем более жаль, что на материале невнятных стихов. Впрочем, то, что они невнятные, поди докажи – против лома опытных дизайнеров с блестящей филологической выучкой нет приёма, тем более в виде своей вкусовой оценки, хоть каким читательским и критическим опытом экипированной). Надо будет, кстати, почитать дневник Ивкина на «Текстуре».
В «Москве», устроившись в красном кресле, сперва открыл сборник научных трудов Кирилла Кобрина. Стал читать его анализ «Записных книжек» Лидии Гинзбург и её «Записок блокадного человека», но чтение шло со скрипом: возможно, потому, что суховатый анализ и нейтральный филологический язык воспринимались на фоне цитат из Гинзбург. Её «Записные книжки» и прочие работы за последние четыре года перечитываю раз в третий, она для меня ориентир литературного психологизма, и так близок мне мало кто. Поэтому анализ казался несколько избыточным – ей-Богу, она сама о себе сказала если не всё, то многое. А у Кобрина куда интереснее статьи на «Кольте» и давние «Письма в Кейптаун о русской поэзии» (настолько отличные от этого сборника, что кажется, будто и не он писал). Далее зачем-то сунулся в рассказы Улицкой (в школьные и младшекурсные годы много её читал и решил воскресить впечатления), недавно выпущенные АСТ, и чтение не пошло: тексты её кажутся сделанными холодным, рациональным и где-то циническим сознанием. Где-то стиль сбивается на откровенный канцелярит – выцепил такой вот перл: «Произошедшая неприятность не имела для них никакого морального знака, но внесла известные неудобства, которых хотелось бы в дальнейшем избегать». Нет, на стилистический приём это никак не походит – именно языковая мертвечина. Интересно, что бы о таком предложении сказали мои преподаватели в абитуриентские годы, когда я готовился к экзамену по творческому этюду. Кстати, один из тех моих этюдов был посвящён чаепитию с героями книг Улицкой – сейчас не помню ни содержания этюда, ни (почти) самих произведений. Перешёл к «Искусству чтения» Томаса Фостера: любопытно, такие эссе лекционного плана, которые в последнее время немало переводят (пример – «Пусковой город» Ричарда Хьюго, на которую недавно вышла рецензия у нас в «Лиterraтуре», а до этого – великолепное эссе Ани Грувер в «Новом мире»).
Уже под конец чтения, с уставшими мозгами, наткнулся на ещё одну «свою» книгу: сборник эссе Дмитрия Губина, вышедший в серии «Письма русского путешественника» (до этого как-то проходил мимо статей Губина, а сейчас получил настоящее удовольствие: зря осторожно относился к самой серии, которая казалась туристически-пустоватой, но когда «письма путешественника» пишет человек, которому есть что сказать о происходящем с нами, ясно, что жанр – лишь «прикрытие» для полноценных эссе о социальном, о времени, о политике. Всё-таки правда, что в искусстве не столь важно, что, важнее, кто. «Упорядочиваю хаос хроник до уровня смыслов», – точнейшая характеристика самого Губина о соотношении журналистики и творчества в его практике, распространяемая и на эти заметки о городах).
И мгновенно начал думать в «привычную» сторону: надо бы, чтобы и на Фостера, и на Губина вышли рецензии. Отсутствие хоть какого-то финансирования создаёт ограниченные возможности для заказа рецензий, однако за год с небольшим работы в журнале не помню, чтобы пропустил что-то очевидно талантливое, и все попытки пристать к критикам с этим «талантливым» были удачными (разумеется, за поэзией и критикой слежу более пристально, прозу отслеживаю в основном по премиальным спискам, рецензиям в НМ и обзорам Сергея Оробия). И странным кажется на этом фоне высказывание трёхлетней давности в «Арионе» с жалобой одного редактора, что «нет конкурса рецензентов, есть недобор», и что приходится обходиться тем, что есть (подобное говорилось о журнале, который имеет возможность платить от 800 до 1700 рублей за статью, что-таки является каким-никаким стимулом). Теперь я точно знаю, что практике это не соответствует, а подобными высказываниями оправдывается только отсутствие фанатизма и редакторская лень. Впрочем, у Гинзбург и на этот счёт есть точная фраза: «В нашей профессии остались практические, или талантливые, или решительно не способные ни на что другое». Наверное, я из последних. О чём-то похожем писал Александр Чанцев в опросе «Openspaсe» о критике (2011): «Экономика, определяющая сейчас слишком многое, говорит о том, что критика как профессия будет и дальше продолжать терять престижность (грубо говоря, журналы прекращают выходить или урезают рецензионные разделы, в более или менее успешных изданиях критиков выводят за штат, в более интеллектуальных — переводят на безгонорарную основу etc.). Критиков будет еще меньше, это будут настоящие энтузиасты». Прогнозы его сбылись, и вот я отчётливо вижу этих энтузиастов, работающих из беззаветной любви к своему делу. Прекрасно вижу и тех, кто работает «за гонорар» (сама по себе практика нормальная, но эта категория людей – срезающихся на отсутствии «финансирования» или пишущих безотказную халтуру там, где платят, – тоже вполне отчётливо видна).
С критикой, однако, всё не так плохо. Приведу своё недавнее высказывание на FB: «Читаю рецензии для очередного номера «Лиterraтуры» – и радостно, и страшно. Радостно – потому что, кажется, общий уровень критического письма повышается, вопреки обстоятельствам; об этом говорит хотя бы то, что приходит поколение критиков в диапазоне от 20-ти до 25-ти лет: студентов, ещё не известных т. н. «литературному сообществу», но прекрасно владеющих жанром рецензии и приятно удивляющих глубиной оценок, аналитизмом, эрудицией, широтой охвата и метафорического уподобления. Всё чаще повторяется ситуация, когда работаешь с дебютантом – и видишь, как ожидания оправдываются, и понимаешь, что готов учиться у автора на 3-4 года моложе тебя. Не говоря уже о том, что, как правило, радуют дебютные критические тексты поэтов, которые были долгое время известны в своей «основной» роли, но талантливо работают в жанре монографического эссе. Страшно же – потому что «вливание молодого вина происходит, мехи его уже не держат» (как точно охарактеризовал ситуацию Е. Абдуллаев в статье 2012-го года «Жестокий фриланс», и актуальность этой оценки только подтверждается). И в профессии ничто не держит – ни в материальном, ни в творческом отношении – кроме собственного энтузиазма, быстро сдуваемого, главным образом, финансовой невостребованностью самого дела».
Сам я с этой организаторской рутиной в последний год перестал ощущать себя поэтом. Нет, стихи пишутся, но, уйдя с головой в проекты, зафиксировал в себе ощущение, что писать хорошо ныне есть кому и мы имеем дело даже с избытком интеллектуальных усилий (кто-то называет эту ситуацию кризисом культурного перепроизводства) при недостаточности реципиента. А вот линзы, собирающей в фокус чужие (талантливые) усилия, полноценной организующей силы, привлекающей внимание, обеспечивающей рецепцию, сегодня остро не хватает.
И востребованность этого дела (которой просто не может сопровождаться ни один собственно творческий акт), чувство нужности, отзывы людей, для которых каждая серия нового проекта и очередной выпуск журнала становится событием, мгновенно вышли на первое место в сфере приоритетов.
Правда, в виде «компенсации» который месяц испытываю физическое чувство кляпа: желание вести дневники, желание высказаться, – и чувство, что публика уже отвыкла от меня за год фактически полного отсутствия (фейсбук, состоящий в основном из ссылок на чужие тексты; изредка появляющиеся стихи… Впрочем, не удивляюсь, что многим моё присутствие в литпроцессе кажется избыточным; мне же давно не кажется странным такое несовпадение чужих эмоций с собственными). То есть – привыкла как к «теневой», альтруистической силе, к собирающей линзе. («Что тебя позабудут – не бойся: всё немедля сказать – как себя наказать»). Подобные мысли связаны ещё и с трезвым пониманием, что от моего отсутствия как персонажа высказывающегося ничего особенно не поменяется.
Возможно, в таких высказываниях о самоустранении присутствует элемент самооправдания, так как альтруистическая работа не требует собственно творческого усилия: если не считать таковым придумывание заголовков, работу над текстами, весь набор действий, сопровождающих организацию любого литературного мероприятия: эти усилия иначе как творческими не назовёшь. Но это творчество принципиально другого рода: и всё же сильна жажда защищать его именно как творчество в противоположность ремесленничеству. Недаром в недавней беседе на той же «Текстуре» я проговорился: «В ситуации культурного перепроизводства и клипового мышления всё чаще замечаешь, что твои сколь угодно умные и развёрнутые реплики мало кому интересны, они тонут в море информации; гораздо важнее собственно поступки, твоя роль в качестве созидающей инстанции, попытки внести некую лепту в пространство культурного смысла. Здесь не возникает ощущения, что слова падают как в вату, – напротив, чувствуешь свою незаменимость. Тавтология – «как автора собственных высказываний» – неслучайна, так как публикуемые тобой тексты и инициируемые проекты – тоже своего рода реплики в диалоге, только, скажем так, «теневого» свойства: в виде институциональных жестов в литпроцессе. Но ответственность за них не меньше, чем за стихи или критические статьи». Пространство же высказываний от первого лица отлично обходится без меня (а обошлось бы без других людей, представляющихся мне талантливыми. Думаю, в поэзии – да; но её сложнее измерять социальными мерками. Насчёт критики – не уверен; впрочем, всё меньше уверенности в том, что литературное пространство вообще не обошлось бы без критики – слишком часто её замещают внелитературные факторы, как дискуссии и лайки в том же FB).
Вопрос же о поэзии при таком самопозиционировании отошёл на второй план, и уже страшно подумать, что ему снова будет дана первостепенная роль (и с чувством какой-то зависти к своему прошлому вспоминаешь те, недавние времена). Что характерно: за прошедший год я почти перестал на эту тему рефлексировать (четвёртая, самая важная часть «Дневниковых заметок о сущности поэзии» была написана прошлым летом; я был уверен, что допишу и пятую, и шестую, но, обдумывая, понял, что всё основное уже сказал, – а затем рефлексия собственно на тему поэзии (неразрывно связанная с рефлексией о себе) оказалась не только второстепенной, но и неловкой. (Высказал всё, что мог на эту тему, – действительно ли? Нет ли тут фальши, закрывания глаза на реальность? Может, всё же виной собственная неповоротливость, сложность переключения. ). Но стать существом высказывающимся где-то на подсознательном уровне стало означать снова стать эгоцентриком, вернуться в ощущение собственной тайны. Вот и, начав писать очередную часть дневниковых заметок о сущности поэзии, написал вместо этого текст о попытках разобраться в причинах собственного творческого кризиса. Вот и… эти заметки мне хочется подспудно отодвинуть в сторону, спрятать в тень, вернуться к стимулированию чужих усилий, где явственно чувствую свою незаменимость. (По сути, это можно обозначить как конфликт между любовью к литературе – и любовью к себе как к поэту).
Те четыре части цикла были как выхлоп: как попытка чистой коммуникации, высказывания о себе на грани эксгибиционизма – вне оглядки на журнальный формат, на читателя, стоящего за спиной. Сейчас, перечитывая их, вижу и определённый налёт романтизма, которого ныне поубавилось, и ситуативность в заметках «О читателе» (всё-таки отношения с литературным миром несколько поменялись, и ту часть заметок стоит воспринимать именно на фоне того периода. Но именно этот момент ситуативности и сделал высказывание больным, откровенным, позволившим высказать интенции, которые самому автору становятся видны только по прочтении цикла. Фактически – это свойство самой поэзии: говорение принципиально спонтанное, ограничиваемое только последующей минимальной редактурой. Как пишется всякий настоящий текст. Без боязни быть превратно понятым). И – по-прежнему осознаётся актуальность тех моментов, где говорю собственно о природе поэтической речи, опираясь на единственно возможные источники: свой опыт стихотворца и прочитанное о поэзии. Продолжая обдумывать, чем был для меня тот текст, каждая часть которого родилась так спонтанно и странно, как не может родиться ни одна журнальная рецензия (которая выходит медленно, мучительно, с оглядкой, дописыванием, переписыванием), понимаю, что стал он – осознанием невозможности дать единое определение поэзии. То, что это определение получилось дать слишком легко, – только подтверждение закономерности сегодняшнего ступора и некоторой сомнительности тех выводов, слишком лёгких, слишком уверенных (имею в виду те, на которых лежит слишком личностная, слишком романтическая тень).
Вспомнилось прошлогоднее высказывание Айзенберга: «И даже размышляя о чужих стихах, я стараюсь выйти на какую-то общую проблематику: что такое стихи вообще. А это, скажу я вам, тот вопрос, ответ на который становится всё таинственнее по мере того, как о нём думаешь. Чем дольше себе задаёшь этот вопрос – тем глубже уходит ответ. Он уже где-то в самой природе языка, в самой природе человека, в самой природе человечности. Он уже где-то очень далеко – и ответ на него не предвидится».
А вот моё высказывание – этого лета…
Где целый алфавит живёт без буквы «ё», пробилось – и звенит молчание твоё; где падала стрела, где музыка жила, – в тех далях пробивных всё стало тра-ла-ла; всё стало динь-динь-бом – печалью в мертвеце, раскрашенным холмом на земляном лице. В нём город золотой, в нём отблеск теневой – не тужит ни о чём, живёт само собой; болящее ребро, плывущее к утру в ничто, в метро, зеро, в «нет-весь-я-не-умру»; чтоб в нерве трудодней – небесном, лицевом – стать ходиков умней, не спрашивать, по ком.
Ещё немного ламентаций на тему «соотношения поэта и организатора». Можно ошибочно подумать, что главная проблема здесь – в том количестве времени, которое тратишь на чужие тексты, – и при этом не живёшь, не пишешь своё. И, главное, не помышляешь оставить такой режим: слишком сильно чувство социальной осмысленности этой работы. Нет, дело – в самой расстановке приоритетов, когда эта работа начинает угрожающе превалировать и вытеснять из зоны внимания необходимый поэтический эгоцентризм, внимание к собственным движениям души.
Словно засовываешь себе в рот кляп и в этот момент не имеешь права себя превозносить, не имеешь права разговора от собственного лица вообще. Чистый альтруизм. Невыносимая сложность переключения.
Поэзия – как мне уже приходилось писать в предыдущих частях тех самых «Дневниковых заметок» – это слом коммуникации с миром. Акоммуникативность, разлад с готовыми формами – родовые свойства поэтической речи, которая есть акт чистого индивидуализма, вознесённого над бытовой сферой. (При этом не исключающий сопричастности и не имеющий ничего общего с намеренно педалируемой сложностью).
Работа редактора (организатора) – напротив, постоянная необходимость дипломатии и запрет на внутреннюю свободу. «Высшая степень свободы и высшая – зависимости», перефразируя слова Цветаевой о «собранности» и «разъятости» гения. Да, всё «своё»: символический капитал, возможность принимать решения – но и постоянная оглядка, прежде всего – на читателя и на положение твоего корабля в общем море. Профессия, влияющая на толерантность, терпимость (ибо ошибка в случае неудачной публикации равна ошибке сапёра; не говоря уже о том, что приходится иметь дело с людьми разной степени вменяемости, утихомиривать чужие выплески раздражения, постоянно делать сложный выбор между интересами человека и интересами дела. Выбор, исключающий интересы собственные).
Во время недавнего интервью с Вл. Новиковым особенно запомнились его слова: «Настоящий критик – это тот, кто утверждает прежде всего имя того, о ком он пишет, а себя уже во вторую очередь. И как биография, так и критика, требует самоотверженности. Это религиозное занятие. Забыть себя «за други своя». Пожертвовать своим самолюбием, честолюбием ради славы того, о ком ты пишешь». После интервью, когда прощались, – Новиков ещё раз подчеркнул это «за други своя», но уже на примере редактора: «Твардовский, когда стал редактором, забросил поэтическое творчество… Это чистое самопожертвование». Так ли обстоит дело в случае с Твардовским – не уверен, но дело не в этом.
Пугает собственное ощущение ложного спокойствия. И прогноз, что творчество уйдёт куда-то на второй план.
Но, начав уделять много внимания себе как поэту (как бывало раньше), – неизбежно сбиваешься на халтуру в другом.
Выбор непростой. Но обязательный. Выбор самоощущения. Даже вне распределения времени.
Под конец дня узнал, что Слава Савин из Ульяновска всё-таки будет участвовать 24-го в «Полёте разборов» (вместе с Германом Лукомниковым, Анной Логвиновой и Александром Правиковым), и это хорошо: поэт он, может быть, лучший из моих ровесников или один из лучших, несмотря на сложности характера (а возможно, и в прямой связи с ними). Правда, в последнее время он как-то стал дружелюбнее: женитьба изменила, возраст или жизнь в целом. Зовёт в Ульяновск, куда мы и отправимся 25-го сразу после «Полёта». Вообще, осень обещает быть насыщенной поездками: Орёл (куда нас с Н. Д. ещё летом звала Марина Алексеева с просьбой о мастер-классе и литературном просвещении для пишущих), Железногорск (там выступление, инициированное Ольгой Пусовой-Алёнкиной, состоится, видимо, в октябре)… Ещё куда-нибудь позовут наверняка, и, кстати, холодок по коже пробегает при мысли о том, что надо заниматься финской визой (обещал Алексею Ланцову приехать на 23-24 октября). В последний раз в туристическом агентстве, где пытался выяснить насчёт визы, чувствовал себя дурак дураком, каковым всегда ощущаю себя при неловких попытках толкаться в двери быта.
План, что нужно сделать до отъезда (3 дня): анонсировать «Полёт разборов», отправить материалы для «Лиterraтуры» (8 статей, не все из которых ещё отредактированы, плюс три-четыре обзора), в субботу посетить выставку в Лермонтовской библиотеке, посвящённую Илье Тюрину, и повидать Ирину Медведеву, впервые вышедшую в свет после болезни, обсудить с ней «Они ушли. Они остались»; забрать книгу Александра Агеева у Дарьи Грицаенко через Владимира Коркунова и передать новому потенциальному рецензенту…
А хочется… нет, всё-таки славно, что весь этот труд, логичный и осмысленный, успокаивает разболтанное состояние, и в очередной раз уводит в сторону попытки «сорваться». При таких попытках мудьба (вот, опечатался и решил не исправлять первую букву) снова шлёпает на место лёгким тычком и правильно расставляет все приоритеты.
«Что такое писательский ум? Не договаривать половину фразы.
Что такое писательское счастье? Немножко написать и жить, жить, жить.
Что такое писательский ребенок? Тот, кто о любви к себе узнает из произведений отца.
Что такое писательская жена? Женщина, которая сидит дома и с отвращением видит в муже человека.
Что такое писательская квартира? Место, где у него нет угла.
Что такое писатель в семье? Квартирант под девизом: «Ты все равно целый день сидишь, постирал бы чего-нибудь».
Что такое писательская жизнь? Ни одной мысли вслух.
Что такое писательская смерть? Выход в свет»
- 09. 15
Время в преддверии отъезда ожидаемо сжалось: стараюсь меньше спать, а в сторону дневника думать в метро, записывать мысли в телефон, а потом переносить в компьютер. В метро же урывками читал номера «Знание-сила», купленные у Ольги Балла: а ведь интереснейший журнал, даже жаль, что проходил мимо него ранее. Можно было бы чрезвычайно расширить кругозор в гуманитарной сфере. Открыл интервью Евгении Абелюк, где она рассуждает об отсутствии мотивации у школьников (в тему моего вчерашнего разговора о Мише): «Они считают, что для работы по специальности литература им не потребуется, во всяком случае, школьная литература. Но главное, конечно, – прагматизм. Им бы только сдать, и самого примитивного уровня достаточно. Сколько им ни говоришь, что невозможно быть профессионалом в своей сфере, не имея широкого гуманитарного образования, сколько ни приводишь примеры, их это не впечатляет». С грустью подумал о том, что и у меня широкого гуманитарного образования нет: я фанатически предан только одному делу – литературе, однако же хорошее знание профессии (по крайней мере, современной литературы и критики) и опыт, кажется, не вызывают сомнения.
Выбрался в alma-mater – Литинститут, где не работаю уже год; у турникетов дождался Вову Коркунова (дальше меня могут пустить только по старому удостоверению, но в этот раз проходить за ворота не увидел смысла). Вова ушёл из «Вест-Консалтинга» и теперь работает в «Лайф Ньюс». Обменялись книгами: он передал мне Хьюго и Агеева от Даши Грицаенко, я дал ему две книги Фаликова, т.к. он сейчас пишет рецензию на его ЖЗЛ-овский том о Рыжем (кстати, Фаликов там забабахал на три страницы прошлогоднюю афишу «Они ушли. Они остались» с риторическим вопросом: «Тебе не страшно, читатель?» Выглядит немного комично, но, пожалуй, подтверждает мою мысль о том, что оставить проект уже будет преступным. В библиографический список попала и прошлогодняя статья Игоря Хохлова о Рыжем и Румянцеве, – но с неверно написанным названием журнала: «Лиteteraтура» или как-то так).
«Лайф Ньюс», где теперь работает Вова, в комментариях на FB назвали «фашистским гадюшником»; не знаю, насколько это близко к истине, но так получилось, что в Лакинске этот канал служит мне основным источником информации о политических событиях. Антизападническая и псевдопатриотическая пропаганда там цветёт пышным цветом, что иногда неприятно видеть, а теперь эти язвительные титры будет редактировать В. К. Вроде бы можно порадоваться, что человек нашёл работу «по душе», но радоваться отчего-то не хочется. Посмеялись по этому поводу: я в шутку предложил ему пиарить наши проекты под видом политических новостей. Договорились до того, что в титрах будет: «Барак Обама выдвинул на «Они ушли. Они остались»…» «Джона Кеннеди», – продолжил я. Успели пошутить и по поводу фразы В. К.: «Ну, мне недолго осталось…» (о работе в «Вест-консалтинге», где дорабатывает последние дни), я оживлённо подхватил шутку и сказал, что заодно обсудим завтра с Ириной Медведевой, кто будет рассказывать о нём на грядущих чтениях. Всё-таки эта наша трагикомическая затея служит неисчерпаемым источником доброго юмора. У турникетов Лита встретил также поэта В. П. «Вы даже курите в одиночестве?» «Да нет, я не курю». «А вы только что делали такое движение…» «Да это я травинку ко рту подносил…» «Слава Богу, а то я уж подумал, что Кутенков курит…» В интонации – какая-то поддёвка (возможно, именно я даю ему поводы для иронии, но, кажется, это свойство вообще неотъемлемо от его личности, – стихи, FB-посты. А может, защитная реакция. Но разговор становится ужасно трудным, когда каждая фраза «с двойным дном»).
Дальше зашли с В. К. в книжную лавку «Старый свет», которую выгнали с территории Литинститута из-за каких-то бюрократических препонов (сначала списывали это решение на ремонт, – так и не начавшийся, кстати, – потом слышал, что это сделано, дабы при очередной проверке бюрократы не придрались к правилам противопожарной безопасности и не оттяпали особняк). Теперь они находятся в каком-то полуподвале, но, естественно, на книжный это не тянет, – новые поступления бывают, но зайти на склад можно только по предварительному звонку, а кто так хорошо знает их координаты? Достал с полки книгу о Сенчине – «прижизненный памятник» – и увидел в содержании свою статью из «Вопросов литературы» 2012-го, о его сборнике критики «Не стать насекомым»: не думал, что Сенчин о ней знает, рецензия получилась достаточно критичная, но в книжку, тем не менее, включили. 540 рублей. В. К. предлагал одолжить, но я отказался, – прошли те времена, когда покупал любое издание только из-за своего текста в нём. Полистал литинститутские издания: среди прочего, сборник к юбилею Инны Андреевны Гвоздевой (преподаватель истории древних цивилизаций Лита, совершенно инфернальная пожилая дама). Пошутил насчёт юбилея, «сколько лет ей исполняется? Сто, сто пятьдесят или столько же, сколько истории древних цивилизаций?» Не без воспоминательно-мазохистского удовольствия, однако же, рассмотрел её фотографии на обложке: на одной из них она – с нашим курсом. Сразу ожили воспоминания о 2006-м, «растерянном» и дезориентирующем первокурсном времени: просто физически ощутил себя в том периоде, – зажатым, невыспавшимся и в тесной джинсовой куртке, на лекции в четверг… Сколько же воды утекло… Лучше не стало, но осмысленнее – во многом. Между тем, история с влюблённостью получает неожиданное продолжение, но об этом писать не хочется, как и о денежных проблемах: оные подпирают, однако ж плохо то, что в потоке дел забываешь о тратах, и те, как любой п…ц, подкрадываются незаметно. Спасает фраза Заболоцкого, цитированная той же Лидией Гинзбург: «Надо понемногу устранять из жизни всё, для чего нужны деньги».
Чувствую какой-то странный коммуникационный разлад: словно нарушен канал связи между мыслью и устным её воплощением, чересчур осторожно подбираю слова (видимо, следствие утомляющих разговоров с людьми, наталкивающихся на барьер непонимания, а может, постороннего жужжания в фейсбуке, когда – прежде всего собственным молчанием – хочется противостоять чужой логорее). Ни один человек из моего окружения меня полностью не удовлетворяет, но смена окружения приводит только к новым надеждам и иллюзиям: те, привычные люди, – от них, по крайней мере, знаешь, чего ждать, «новые» же люди требуют душевных затрат, которые в итоге ожидаемо не оправдываются, и с каждым новым человеком таких затрат становится всё меньше. Однако жажда любви и доверия никуда не девается – и иногда даёт себя знать в совершенно неловких ситуациях…
Буду делать анонс «Полёта разборов»: на фоне бесконечных мероприятий разной степени вменяемости, приглашения на которые получаю в фейсбуке, уже возникает какая-то ревность, хочется вернуться к собственной организационной деятельности, пусть сил на что-то масштабное пока и не хватает. Но теория малых дел тоже актуальна. Переписывался с Анной Логвиновой, которую просил прислать 10 стихотворений, биографические сведения и фото для подборки: отвечает странно, в репликах – смесь притягательного обаяния и потусторонщины, словно она всегда ужасно загружена и «не здесь», но вместе с тем доброжелательна (лёгкое юродство – часть имиджа? Не только в ней это замечаю). Стала присылать стихи по одному в ФБ, а когда попросил отправить всё на почту единым файлом, ответила с какими-то странными опечатками, что не может зайти в почту. Я согласился, копируйте, мол, в ФБ: она – ну, ещё два стихотворения пришлю сюда, а потом всё сразу в почту. Я говорю: можно всё сразу сюда. В ответ странно-полудетское: «Я просто до 10-го (крайний срок, когда можно отправить подборку. – Б. К.) ещё стихотоени (именно так. – Б. К.) хочу написать». Что это – педалируемое «своеобразие» на грани инфантильности или органичное свойство лексики. Впрочем, бывает и органичная инфантильность…
Вечером редактировал рецензию поэта А. А. на книгу поэта и прозаика Л. Э. Написал ей: «Что кажется существенным недостатком (м.б., Вам окажется небезынтересным на будущее) – рецензия выглядит как коллаж отрывочных наблюдений: словно автор двигается с карандашом по ходу чтения, проводит расследование, но окончательный текст так и остаётся сбором улик, а не выводом детективного расследования с элементами ретроспекции. Наблюдения интересны, значимы, иногда талантливы, но их несвязанность лишает текст динамики. Постараюсь до конца дня прислать приемлемый вариант для доработки». Предчувствовал, что нарвусь на привычно-обиженное: «я пишу без денег, а значит, как хочу, и не делайте мне замечаний» (не применительно к данному автору, но как часто бывает в таких случаях), но ответ оказался спокойным: «Согласна, выводов особых нет. но я вот думаю, что лучше не будет. ок, присылайте ваш вариант. как психотерапевты говорят – «своих не терапевтируют». т. е. о своих неправильно писать, и я уже не раз пожалела, что согласилась Смайлик «smile». но если считаете, что можно дожать, давайте пробовать. или бросим, как хотите». Ответил: «Нет, бросить не бросим, конечно. Скоро пришлю текст – кое-что сам поправил, кое-что прошу пояснить в примечаниях или логически связать». Перечитал рецензию раз семь, хотя к концу дня голова была страшно уставшая, и при каждом акцентировании внимания приходилось делать над собой усилие, внося правки, выделяя цветом варианты замены, оговаривая вопросы в примечаниях и предлагая варианты для доработки. Отдельно, как всегда, прошёлся лишний раз по тексту, чтобы предложить версии названия и вынести их в начало статьи, выделив цветом наиболее удачные, на мой взгляд, и предложив автору выбрать из них или придумать собственную… Кажется, совместными усилиями должен получиться вариант, хотя бы близкий к твёрдой «четвёрке». С усталостью понимаю, что КПД таких усилий – нулевой: в смысле внимания к данной книге (кроме внимания самого героя рецензии, конечно), её магазинных продаж и влияния на рецепцию в литературных кругах. Но всё же есть профессиональный долг, не позволяющий халтурить и не дающий обойти вниманием талантливую книгу, – пусть всё и падает как в вату. Тем более утешает, что аудитория текста всегда плавающая, не познанная ни критиком, ни редактором, и нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся; никогда не ясно, кто заинтересуется если не анализом, то цитируемыми стихами (последнее даже важнее). Это блаженное неведение и не даёт халтурить при очередном «малом деле». Нет, надо держаться, несмотря на все трудности.
Под конец дня меня хватило ещё на редактирование текста Пустовой (больше двух вносимых правок – уточнения синтаксиса, опечатки и т.д. – знак, что надо отправить текст автору для согласования) и диалог с двумя городскими сумасшедшими (в последнее время не сдерживаюсь и вступаю в перепалки, когда надоедает молчать; чужая агрессия зашкаливает, хотя вроде бы её не провоцирую). Материалы для нового номера «Лиterraтуры» почти готовы, к воскресенью дождусь окончательного одобрения текстов от двух авторов и получу оставшиеся обзоры, и можно отправлять. Как всегда, критично оцениваю подборку материалов в номере по нескольким критериям: «культурная осмысленность», «не перегрузить читателя», «один-два рейтинговых материала с прицелом на внимание к ним в соцсетях» (как теневой фигуре – мне такое подтверждение редакторских ожиданий всегда доставляет удовольствие), «отсутствие эклектики», т.е. подбор материалов по органичной канве – чтобы сначала в разделе критики шёл большой, заглавный материал, затем менее важные, и желательно, чтобы возникало какое-то концептуальное совпадение с материалами публицистического раздела.
Почитал остальную периодику: безусловная радость – вышедшие в «Неве» (вообще, на редкость вменяемый для них поэтический раздел: Пурин, Чернышова, Комаров…) отличные стихи Светланы Чернышовой. Об этом поэте из Приморского края комплиментарно писал ещё в 2012-м, когда вёл рубрику обзоров в «Бельских просторах», и, как оказалось, в ней не ошибся. Зашёл на её страницу и в очередной раз понял, что такое сегодня читательская любовь в узких кругах к малоизвестному поэту (так же – с Анной Павловской), обусловленная именно его стихами, а не культуртрегерской или критической деятельностью, по отношению к которой стихи – только приложение, и деятельный интеллектуал как бы автоматически «заслуживает признания» и в поэтическом качестве (всегда видно, когда «свой круг» лайкает графомана). Тут другое, куча лайков и комментариев от представителей самых разных литературных кругов, не удержался и я. У тех же «Бельских просторов» тоже вышел номер, свидетельствующий о радостном прогрессе хотя бы на уровне имён: в прозе – Юзефович, Ганиева, в литературоведении – Ольга Новикова и болевое, неожиданно стилистически тонкое эссе Елены Сафроновой на её любимую тему – «провинция», в поэзии – Петрушкин, Ермолаева, Дмитрий Мельников. Выложил на странице в контакте («в стороне от нас, от мира в стороне», то есть – в отдалении от энергичных придурков, начинающих с пеной у рта доказывать, что опубликованный текст – говно) и Чернышову, и Мельникова.
Я спросила рыбку золотую: – надобно чего, скажи на милость? ты зачем зовешь, ревешь белугой, заглушая вопли пароходов?
отвечала рыбка золотая: времечко твое пообтрепалось, и любовь твоя поизносилась. справим поновей до ледостава?
глупая ты рыба золотая… у меня сейчас такая радость – каждый день, сквозной как лес, проходит – вскользь, насквозь и до смерти не ранит,
и ни клятв не нужно, ни признаний. я варю компот из райских яблок, дзенькая шумовкой, убираю полосу кипящего прибоя.
и смотрю, как в море райских яблок уплывает девочка медея, и она – ровесница медею. нет… она его чуть-чуть моложе.
…и, наверно, любые слова бесполезны – не спасение, не благодать, если долго глядеть в почерневшую бездну, где ни света, ни дна не видать.
кружит, клонит, бросает суденышком утлым из пустышки-скорлупки душа. но блеснув чешуей, затрепещется утро, влажным воздухом жадно дыша.
ах ты, рыба моя, золотая надега! в безнадеге намного светлей плыть вдвоем по весенним раскисшим дорогам, вдоль сквозных колоннад тополей,
меж растерянных мыслей и слов бесполезных… и не пряча в ладонях лица, видеть – снова сияет в разверзшейся бездне ангел-рыба. спасительница.
Засиживайся допоздна, смотри, покуда сердце бьется, как медленно идет весна по краю звездного колодца.
А ежели не для тебя, а ежели печаль на сердце, то просто слушай шум дождя в преддверии любви и смерти.