Поэт Орлуша: в 2014 году Россия сражалась на Олимпиаде, а потом превратилась в агрессора
Соавтор проекта "Господин хороший" Андрей Орлов рассказал о том, что изменилось в России за последние два года
Российский поэт Андрей Орлов или Орлуша — соавтор проекта "Господин Хороший", для одних остается сочинителем стихов, изобилующих нецензурной лексикой и посвященных публичным людям вроде Ксюши Собчак и Анастасии Волочковой, для других — жестким критиком российской власти. Эти сатирические "стишки", как часто называет их сам Орлов, набирают миллионы просмотров на YouTube даже тогда, когда сняты на мобильный телефон и не отличаются качеством картинки. При этом сам поэт уверен, что немалую долю этих просмотров дают те, кто не пылает к нему и его творчеству большой любовью. В первой части интервью "Апострофу" Орлуша рассказал о пропагандистских мемах и стихах, которые из-за войны на востоке Украины он перестал читать. О том, как Россия из страны, сражающейся за право проводить Олимпиаду, стала страной-агрессором. О будущем венчании Михаила Ефремова в Киеве, военизированных детских площадках для маленьких россиян, а также о вреде "Белого списка" украинского Министерства культуры.
С саблей на Тверскую
В Украине Андрей Орлов бывает довольно часто, хотя признается, что приезжает сюда реже, чем хотел бы. Впрочем, для современной России даже один раз за последние два года — это уже на один раз больше, чем большинство себе представляют, считает он.
Мы общаемся с поэтом Орлушей в баре отеля Hyatt в Киеве; разговор он начинает с признания, что его визиты в Украину всегда "гиперэмоциональны, суперпозитивны и не всегда соответствуют реальности", а все его ответы предлагает оценивать как "наблюдательные ощущения физического лица по имени Андрей Орлов".
Он много ностальгирует, кажется, на любой вопрос у него имеется душевная история из прошлого или грустная из настоящего. Иногда от нахлынувших воспоминаний ему вдруг становится тяжело говорить, и он, умолкнув на несколько секунд, признается: "Что-то я слезливый стал, старый. ". Потом вдруг снова начинает острить, выдает короткие стихотворные экспромты, то в привычном хулиганском непечатном стиле, то в форме японских хокку.
Поэт говорит, что многие друзья и знакомые сами с удовольствием приезжали бы в Украину, но боятся того, что рассказывает кремлевская пропаганда, даже если не особо ей верят. Когда его спрашивают "А что там, а фашисты?", он отвечает, что в Москве знает намного больше фашистов, чем мог бы за два дня встретить, предположим, во Львове. "Может, я не знаю мест, где они собираются, но я и в Москве не пойду туда, где собираются фашисты, — говорит он. — Вообще, слово "фашист" — это отдельная тема, откуда во Львове фашисты? Я немного структурный лингвист, вот говорят — "русские фашисты", но это не фашисты. Фашисты могут быть только итальянские. Не может быть молдавских фашистов или украинских, если они не являлись членами фашистской партии Италии времен Муссолини".
— За последнее время в нашем общем информационном пространстве появилось немало новых оценочных слов с обеих сторон, к примеру, "укрофашисты", "вата" и так далее.
— Ну да. Но это мемы, это все равно, что раньше говорили "жиртрест", "жид по веревочке бежит". Я на уровне мемов не общаюсь, человек противных мне убеждений, как бы он себя ни называл, пусть националистом, какой бы он ни был национальности, француз, американец, украинец, русский, — для меня это не имеет значения. Существуют обычные человеческие убеждения. Может, поэтому мне всегда было просто жить.
Орлов вспоминает, как в начале марта 2014 года возле Михайловского собора стояли две палатки "Правого сектора". Он выходил из гостиницы в 4 утра, брал сигареты, бутылку водки или виски и шел общаться с этими ребятами. Тогда он носил олимпийку с надписью "Россия", чтобы не объяснять, откуда приехал. "То, что я не имею отношения к режиму, не значит, что я стесняюсь того, что я из России", — рассказывает он, хотя и признается, что теперь по разным причинам вряд ли надел бы одежду с такой надписью. Впрочем, тогда, весной 2014 года, это не вызывало в собеседниках каких-то негативных реакций, кто-то даже откровенничал и признавался, что узнал о ПС, только когда садился в автобус в Ивано-Франковске.
— Я сам серьезно разделял УНА-УНСО и УПА еще 10-15 лет назад, для меня это разные организации с разными принципами. Для меня есть разница между Степаном Бандерой и его последователями, теми, кто иногда его именем прикрывается. Поэтому когда мне говорят, что это человек из батальона "Азов", я понимаю, что это может быть мальчик из одесского института или, например, сын моей знакомой из Санкт-Петербурга, который тоже приехал сюда воевать.
— То есть сегодня принадлежность человека к какому-то сообществу или организации еще не определяет его сущности?
— Конечно. Особенно когда идет движение большой массы, толпы, ясно, что впереди будет бесстрашная радикализированная молодежь. Именно они поймают первые пули. Это те же, кто на футболе "Днепр" — "Металлист", предположим, в первых рядах дерется с милицией, это те же, кого мы считаем хулиганами, из-за которых мы с детьми не ходим на футбол. Но в какой-то нужный момент они, в отличие от тех, кто отступает, идут вперед. И тогда радикал становится героем. Это очень часто бывает во время революции.
— Хочу спросить о тех, кто пошел вперед. Недавно украинцы отметили очередную годовщину расстрела Небесной сотни в центре Киева. Вы посвятили этим ребятам стих, я знаю, что два года назад вы также написали стих о тех, кто был на Майдане.
— Два года назад он не был посвящен этим ребятам, еще не было Небесной сотни, но были те, кто вышел на баррикады, вышел в огонь. Он был написан 19 февраля (2014 года, — "Апостроф") ночью. Это была моя реакция на переписку, телефонные разговоры с моими друзьями и подругами в Киеве, когда ты просто пишешь или звонишь: "У тебя все в порядке?" — "Да, мы на Майдане". Это не были подростки, это были взрослые состоявшиеся мальчики и девочки 30-35 лет: актеры, художники, с кем я общался. Тогда я понял, что это не противостояние толпы и милиции, что это не радикалы, а средний класс, высокий с точки зрения морали, но средний по общим описаниям.
Я понимаю: то, что говорят и показывают, не соответствует действительности, потому что показывают (по российскому ТВ, — "Апостроф") разъяренные лица с обеих сторон. Тот, кто боится или атакует, у него ведь лицо не человека, который девушке дарит первую гвоздику. А показать "лицо зверя" в телевизоре очень легко. Тогда я принял скорее эмоциональное присоединение (к событиям на Майдане, — "Апостроф"), потому что понял — будь я здесь, я был бы здесь искренне. В 1993 году мы с женой Галей с дня рождения друга поехали на баррикады, когда должен был состояться штурм мэрии, когда была попытка переворота в Москве. Мы взяли бутылку виски и саблю и пошли на Тверскую на баррикады.
— Скажите, за эти два года, с 20 февраля 2014 года по 20 февраля 2016-го, как изменилась Россия и россияне?
— В феврале 2014 года это была страна, которая очень хотела выиграть Олимпиаду, стать разумной и реальной частью европейского сообщества, завоевав авторитет, произвести хорошее впечатление на Америку и Европу и двигаться дальше в этом направлении. Таким в тот момент был президент Путин и вся эта ворующая братия, которая тогда уже воровала. Но они наворовали в том числе и для того, чтобы Россия реально заработала массу очков на международной арене. Страна тогда думала только про хоккей, коньки и санки. Украины тогда не было (на повестке дня, — "Апостроф"). Да, была демонизация оранжевого майдана — "Вы что, хотите оранжевой чумы?" Знаете, смотрят хоккей, но "Че там у хохлов?" — этого еще не было. "А, жгут покрышки? Подожди-подожди. А вот тут наши забили шайбу. Ага. А че там?"
— То есть в то время в России внимание на Украине особо не акцентировали?
— Нет. Это была просто новостная лента, а Россия тогда вся была на Олимпиаде, да и все правительство было там, все телевидение.
— И вот прошло два года. Что за это время случилось со страной и людьми?
— Вы меня спрашиваете?
— Вы же прожили с ними эти два года, были частью этой страны, этого сообщества.
— Я — наблюдатель. Я не часть этого сообщества с советского времени. Если я скажу, что 1 июля 1974 года я получил шрам (показывает на лоб) от копыта милицейского коня на демонстрации хиппи в день защиты детей, то какой частью сообщества я был тогда, вы можете себе представить. С тех пор я к сообществу если и присоединялся, то иногда по работе, как беспартийный журналист "Московского комсомольца" (совсем другой, надо сказать, на тот момент газеты).
— Но эти два года не прошли мимо вас, вы же тоже были в этом потоке.
— Представьте, что в Москве живет корреспондент "Нью-Йорк таймс", он в этом потоке?
— Он не гражданин этого государства.
— Как гражданин государства я что должен делать, идти куда-то?
— Не обязательно, но вы можете оценить то, что происходит в вашей стране.
— Как наблюдатель я могу сказать — да, произошли (изменения, — "Апостроф"), да, потрачены огромные деньги и время на пропаганду, на демонизирование одних и ангелизирование других. Но изменился ли за это время кто-либо из руководства страны? Нет. Стали ли они более открыто делать то, что делают? Нет. Нашли ли они способы отвлечь внимание от того, чем они занимаются — клептократией или монетократией? Да. Потому что всегда проще сказать: "Где у тебя кошелек? Смотри, выбор такой: у тебя в кошельке есть деньги, ты можешь хорошо жить завтра, но сейчас сюда идут три человека, которые тебя хотят убить, ограбить и изнасиловать. Ты отдашь мне кошелек, если я тебя буду защищать от смертельной опасности?" Конечно, человек отдаст кошелек, если ему угрожают, даже если это преувеличено. Да, они нашли возможность испугать мемами "фашист", "смерть", аналогиями со Второй мировой войной, которые не на генетическом, а на пропагандистском уровне сильны, обмотать всех этими ленточками, которые никакого отношения к войне не имеют. Понастроили детских площадок, как у меня во дворе: площадка, на которой стоит то ли "Катюша", то ли система залпового огня, Кремль, а детям можно играть только в войну.
Он описывает современную площадку, которую городские власти построили для детей возле его дома: горка в виде гаубицы, детские качели — два самолета в стиле времен Второй мировой войны, изображающие воздушный бой. "Оба советские, с красными звездами, получается вообще бред, два самолета летят друг на друга, — с недоумением говорит Орлов. — Ну, Кремль, из часов которого можно выкатиться и скатиться. Но Кремль — фиг с ним, это сказочная башенка. Но рядом стоит "Катюша", на ней написано: "Спасибо деду" и вся остальная фигота". По словам Орлова, эта тематическая сборная площадка — одна из многих в каталоге городских детских площадок, вполне мирных, с коньками-горбунками и золотыми петушками; но теперь даже для малышни, едва научившейся ходить, создают особый воинственный антураж. Орлов вспоминает игровые площадки своего детства, тогда, спустя всего 20 лет после войны, во дворах стояли деревянные грузовички с песочницей в кузове, мирные космические ракеты и кораблики с надписью "Моряк".