Евгений Ясин. Из проповедников в ученые
В 1963 году, незадолго до выпуска с экономфака МГУ, Евгений Ясин, правильный, верящий в политику партии и правительства студент, решил критическом оком взглянуть на книгу тогда еще членкора АН Леонида Канторовича «Экономический расчет наилучшего использования ресурсов». Работа выдающегося математика, увлекшегося экономикой и основавшего в Академгородке Экономико-математическое отделение Сибирского отделения (СО) Академии наук СССР, увидела свет в 1960 году. И на всякий случай была раскритикована уже в предисловии, написанном академиком Василием Немчиновым, вместе с которым потом, в «реформаторском» 1965-м, Канторович получит Ленинскую премию за линейное программирование и математические модели.
Студент, уже получивший высшее строительное образование и на практике изучивший реалии советской экономики, основанной, деликатно выражаясь, на лицемерии, тем не менее полагал, что ситуацию можно исправить методом адекватного применения достижений марксистской экономической науки. И поэтому взялся за чтение с твердым намерением разбить логику Канторовича. Тем более что и преподаватель Ясина – очень известный статистик и демограф Арон Боярский – резко критиковал подходы будущего академика и единственного советского лауреата Нобелевской премии по экономике. Но случилось вот что: логика Канторовича не просто увлекла будущего научного руководителя самого инновационного университета в стране, а «перепахала» его, как Чернышевский Ленина. «Работы Канторовича были столь красивы, красивы в эстетическом смысле, что не могли быть неправильными, – говорил мне Евгений Григорьевич в одном из давних интервью. – Но я понял, что в рамках плановой системы, без рынка экономика работать не будет». А в первой же беседе для этой книги Ясин сказал: Канторович продемонстрировал «настоящую научную логику – Маркс для меня умер».
Американский экономист Роберт У. Кемпбелл утверждал, что книга Канторовича проложила «путь превращения советских экономистов из проповедников в ученых». Тексты математика, превратившегося в экономиста, опускали на землю. А математический аппарат придавал хотя бы какую-то степень научности «централизованной теологии» (Я. Кузьминов). Точнее, на самом деле опровергал ее – даже в том случае, если Канторович сам этого и не хотел.
Математика была призвана помочь экономике. Как-то Леонид Канторович выпивал с Абелом Аганбегяном – дело было в Академгородке. «Давайте выпьем за математическую науку», – предложил Аганбегян. «Ан нет, – ответил Канторович, – нужно пить за ту науку, которая нуждается в том, чтобы за нее пили».
И за экономику академик, который «перепахал» Ясина, не только пил, иначе не получил бы Нобеля в 1975 году.
Как раз в той самой работе – «Экономический расчет…» – Канторович ввел понятие «объективно обусловленные оценки». И хотя оно было со всех сторон обложено орнаментом из ритуальных поклонов советскому плановому хозяйству, в нем таилась скрытая угроза – уж слишком эти «о.о. оценки» напоминали рыночные факторы. И даже рыночные цены! Поэтому четкого ответа на вопрос, заданный в книге, – «чем отличаются соотношения, определяемые о.о. оценками, от цен капиталистического общества?» – и быть не могло.
А чего стоила фраза об ограничениях планирования: «Невозможно иметь точные данные обо всех видах ресурсов». Она позволяла сделать вывод, что роль анализатора данных по-настоящему способен играть только рынок.
Так в неполные тридцать лет из инженера-строителя родился рыночный экономист, которому предстояло прожить еще целую жизнь, прежде чем стать «Дедом» для целого поколения реформаторов и одним из двух отцов-основателей лучшего российского социально-экономического университета – Высшей школы экономики.
– …Мое продвижение в более высокие слои началось как раз с работы в Академии наук над комплексной программой научно-технического прогресса. Главным идеологом был Анчишкин Александр Иванович. На самом деле большой человек, которого судьба обошла. Когда в 1987 году здесь начались изменения, он умер в возрасте, ну, совсем «детском»…
– …получив незадолго до кончины в управление Институт народно-хозяйственного прогнозирования.
– Да. Я считаю, что это была очень большая потеря. Мы не были так уж близки, но тем не менее понимали друг друга. Он был намного выше по положению, по иерархии, но я чувствовал в нем родственную душу, и было ощущение, что это человек, который многое может, у него был более или менее трезвый взгляд на то, что происходило в стране. Его верным учеником был Яременко Юрий Васильевич. Но Яременко более сложный человек. Заменить Анчишкина он не мог, потому что для Александра Ивановича было важно существо дела, в том числе экономическое, политическое, а Яременко искал какие-то методы, он еще в это был погружен. В общем, они свое время упустили. Потому что когда начались перемены, уже поздно было искать те выходы, которые позволяли спасти социалистическое хозяйство. Надо было идти на более серьезные реформы.
– Уже было поздно и в конце семидесятых…
– Естественно! Но если вы тем или иным боком опять подходили к вопросу о том, что предприятие нуждается в большей самостоятельности, что нужно развивать товарно-денежные отношения, изучали опыт, то вы выходили на главное направление – рыночное. Собственно, это было продолжение тех реформ, которые начал Косыгин, и как-то думали, что можно без них обойтись. Но очень быстро стало ясно, что обойтись нельзя. Какое-то время спасали высокие цены на нефть. Они все время росли, и Советский Союз получал довольно большие доходы, но потом это тоже кончилось.
– Как работала эта группа под Анчишкиным, и какой продукт вы в результате получили?
– В результате появилась программа. И в ней довольно здраво была прорисована картина будущего развития Советского Союза. Но, конечно, в ЦК выдвигали свои требования, поэтому несчастный Анчишкин должен был завышать темпы, указывать какие-то факторы, которые могли бы их поддержать. Эта ситуация, кстати, сильно похожа на то, что мы имеем сегодня, когда Медведев и Путин заявляют, что нам надо 5–6% роста, меньше нас не устроит. И эксперты сидят, придумывают, за счет чего это можно сделать. А сделать невозможно! И тогда было невозможно.
Главный том, главный раздел программы подготовил Анчишкин со своим коллективом. Никаких, насколько мне известно, прикладных исследований, как сейчас это модно, не проводилось. Но теоретические выкладки были. Плюс мнения специалистов из правительственного аппарата, руководителей заводов. Они строили картину.
Я попал в эту «струю». Я перешел из отдела Лейбкинда и Майминаса к Петракову и там получил лабораторию. Мы готовили другой том; главным редактором был Федоренко, его замом – Петраков, я стал ответственным секретарем этой рабочей группы. Мы собирались у Петракова и сочиняли бумагу вперемежку с питием спиртных напитков. Тем не менее каким-то образом работа двигалась.
– Работали непосредственно в институте?
– В институте. И мы сделали этот том. Я бы не сказал, что он стал переворотом в науке. Но я приобщился к совершенно новой для себя практической работе. К изготовлению документов, которые потом шли наверх, получали некоторое продвижение в общественность.
– Это можно назвать программой, или для программы степень компромиссности была слишком велика?
– Да, это был очень компромиссный документ. Он соответствовал тогдашней степени готовности экономической науки к возможным переменам в политике. Но это был важный опыт. И потом, когда Горбачев пришел к власти, стало ясно, что невозможно все время спрашивать министров и людей от станка, нужно спросить у науки. И тогда для ученых открылись ворота ЦК и правительства. Время Ч – это был 1987 год. Началась подготовка к июньскому Пленуму, и руководил работой Анчишкин. Все основные фигуры ЦЭМИ были вовлечены в процесс: и Петраков, и Шаталин, и многие другие. А до этого Джермен Гвишиани таскал в ЦК Шаталина, Гайдара, Авена – они пытались «продать» свою идеологию.
Здесь необходимо небольшое отступление. Зять Косыгина академик Джермен Гвишиани, председатель Госкомитета по науке и технике (ГКНТ) и руководитель ВНИИСИ (Института системных исследований), где, в частности, работал Егор Гайдар, курировал в начале 1980-х работу Комиссии Политбюро по совершенствованию системы управления. Комиссию возглавлял Николай Тихонов, тогдашний предсовмина Союза, а де-факто ею руководил секретарь ЦК Николай Рыжков, будущий глава советского правительства. Гайдар называл эту работу «программой реформ венгерского образца 1968 года». Результат работы, естественно, не был нужен Политбюро. Зато такого рода «программирование» формировало идеологию реформ и команду реформаторов.
В работе «Российская экономика» Евгений Ясин писал: «В Академии наук мы с завистью и настороженностью следили за деятельностью молодых коллег. Но позже, в 1987–1988 годах, во главе с академиками А.Г. Аганбегяном и Л.И. Абалкиным была создана научная секция при правительственной Комиссии по экономической реформе. Мы получили возможность через нее доводить свои идеи до верхов. Задним числом могу признать, что на деле эти идеи были робкими, серьезных решений трудных проблем они не создавали».
А вот что про июньский Пленум (1987) в книге «Понять перестройку» писал Михаил Горбачев: «…в начале 1987 года мы решили готовить пленум по экономике и рассмотреть всю концепцию экономических реформ. Подготовкой тезисов и доклада к Пленуму занялась рабочая группа, в которую кроме меня вошли Рыжков, Слюньков, Яковлев, Медведев, ученые – Аганбегян, Абалкин, Анчишкин, Петраков, Ситарян, Можин… Если раньше дискуссии велись между приверженцами реформ и сторонниками волевых решений, то теперь разделительная линия легла по вопросу о том, насколько глубоко реформировать экономическую систему».
– Был создан комитет при Госплане, который стал заниматься вопросами совершенствования управления. Этой работой руководил в основном первый зампред Госплана Степан Ситарян. Затем от ученых была создана рабочая группа при Институте экономики, где директором стал Абалкин. Дальше мы начали работать через Абалкина. Собирались в Институте экономики, и там готовили разные предложения, бумаги.
С 1987 года под руководством Анчишкина велась работа по подготовке новой политики, которая была доложена на июньском пленуме. А я с коллегами готовил проекты постановлений. Меня пригласил Вячеслав Сенчагов, тогда замминистра финансов СССР, а потом председатель Госкомцен, для работы над пакетом документов – проектов постановлений, которые должны были выйти от имени правительства после Пленума и после сессии Верховного совета. На Верховном совете должен был выступать Рыжков, а материал от группы Анчишкина готовился для Горбачева. Это был мой первый шаг в официальные сферы.
Тогда, в 1987 году, мы работали в пансионате Совмина «Сосны». Я познакомился и подружился с Григорием Явлинским, вместе с ним и с коллегами мы подготовили двенадцать проектов постановлений. Последняя редакция была за Сенчаговым. Материалы представили Рыжкову, все они были приняты. И, выступая на сессии, Николай Иванович впервые в официальной речи упомянул слово «рынок». Не в порядке ругательства. Это было 30 июня 1987 года.
– К написанию этой речи вы имели отношение?
– К речи – нет. Но к подготовке документов и к дискуссиям, которые тогда проходили, я впервые имел отношение. Потом как-то вся эта деятельность угасла. Но для меня лично был важен опыт работы на столь высоком уровне. Я, конечно, искал возможность для того, чтобы составить свое собственное представление о том, что могло бы быть и как надо было бы действовать. Главным стал вопрос выработки программы. Если ты помнишь, сначала выдвинули идею ускорения. Но потом стало ясно, что ускорение само по себе не помогает, так же как предложенные до ускорения, при Андропове, определенные методы, экономические эксперименты. Я очень активно работал в этом процессе: Минтяжмаш, Минэлектротехпром…По работе в последнем я руководил группой от Академии наук.
– А тот андроповский эксперимент тоже сводился, по сути, к косыгинской реформе, реформе предприятий?
– Ну да, конечно. Там ничего принципиально нового не было. Была некая установка – «в пределах социалистического выбора». Достаточно-недостаточно, мы изучали результаты эксперимента, еще ничего не предлагая. Потом в течение полутора-двух лет прошло ускорение… и остановилось. А потом уже Горбачев решился на какие-то более капитальные шаги.
Дело не в «социализме» и «капитализме» – это штампы. Для меня все стало понятно, как только меня убедили, что теория оптимального планирования – частный случай теории общего рыночного равновесия. Значит, переход к рыночной экономике абсолютно неизбежен.
Почему у меня в речи все время мелькает Петраков? Потому что он придерживался примерно тех же взглядов. Если вы не создаете механизм рыночной экономики, не даете ему существовать, то никакого «оптимального функционирования» все равно не будет. А ожидать, что вы найдете какие-то методы и, сидя в Госплане, будете все считать, чтобы сделать оптимальный план, как думал Шаталин, – это утопия.
– Получается, что Шаталин был консервативнее Петракова (если это правильное слово)?
– Петраков понимал, что на всем социалистическом плановом хозяйстве надо ставить крест. А более прогрессивный и влекущий нас вперед Станислав Сергеевич Шаталин, скорее, думал, что мы должны сделать следующий шаг: теория оптимального планирования дает основания для того, чтобы доказать преимущества социализма. Как долго он придерживался этого заблуждения, я сказать не могу. Но где-то в 1990 году Шаталин признал, что чистый эксперимент с социалистической экономикой не удался.
– Большинство из той плеяды экономистов-математиков не приняли либеральных реформ, которые, собственно, и вели к тому самому рынку. Они верили, что переход может произойти более мягко? Они верили, что можно что-то просчитать математически? В чем корень их колоссальной досады по поводу того, что произошло?
– Для меня это оказалось очень тяжелым испытанием, потому что годы жизни перед реформами были связаны с этими людьми. И самые близкие люди – как раз Николай Петраков и Борис Ракитский. Борис был убежденный социалист, он и сейчас выступает за дело рабочего класса…
Почему так произошло? Потому что были условные «партия Горбачева» и «партия Ельцина». «Партия Горбачева» ориентировалась на постепенный переход к рынку. Постепенные изменения лежали в основе политики правительства Рыжкова, в правильности такого пути был убежден Абалкин. И на эту линию работали мы с Явлинским. Но для Абалкина в чем состояла сложность? С одной стороны, надо было сдвинуть всю партийно-правительственную машину в сторону реформ, с другой стороны, эти реформы не должны были привести к осложнениям, в том числе политическим.
– Как зампред Совмина СССР Абалкин должен был добиваться компромиссов, но как экономист он разве не понимал, что избежать шока невозможно?
– Ну, это не сразу стало понятно. Ведь как разворачивались события? 1985 год – Горбачев приходит к власти. Записка Александра Николаевича Яковлева, адресованная Горбачеву в 1985 же году; там все написано – что надо делать и что потом не полностью, но в значительной степени было сделано уже в конце правления Горбачева. В экономике же наверху никто ничего толком не понимал. Больше рассчитывали на Анчишкина. Потом таким важным деятелем около Горбачева стал Вадим Медведев. Но он оказался недостаточно подготовлен к новой роли.
Предполагалось, что Горбачев на все это время останется лидером и Советский Союз будет находиться в таком положении, когда сможет позволить себе оставаться таким, как есть. Старая часть экономики будет постепенно скукоживаться, доля новой экономики станет разрастаться, и так произойдет плавный переход.
В 1986 году произошел на самом деле очень важный поворот, поначалу не оцененный по достоинству, – падение цен на нефть. Его следствие: сокращение постоянных доходов, образование 20-процентного дефицита бюджета. И ситуация не менялась. Даже ухудшалась. Стало ясно: главное преимущество, которое позволило СССР просуществовать еще восемнадцать лет, начиная с 1973 года, утрачено. Это принципиальный момент. Дело не в том, чего хотели или не хотели те или иные люди, важно то, что кардинально изменились обстоятельства. И Горбачев, который рассчитывал осуществить колоссальные реформы и встать в один ряд с Рейганом и Тэтчер, потерял возможность воспользоваться нефтяным преимуществом.
До 1989–1990 годов данных о том, что мы живем в условиях нефтяного кризиса, не существовало, никто ничего не знал. Я не знал. Этого не было в публикациях. И как складывается баланс, мы не понимали. Бюджет был замаскированный…
Когда шел I съезд народных депутатов, когда у меня пело сердце и все вокруг было хорошо, Марк Захаров, я помню, говорил: «Это невозможно придумать, такой спектакль может поставить только жизнь». Но поскольку я был экономистом, а не режиссером, я знал, что кризис будет. И не понимал, как мы будем выворачиваться.
В этот момент, собственно, меня уже более обстоятельно привлекли к работе в государственном аппарате. Это, во-первых, благодаря усилиям со стороны моего друга Петра Макаровича Кацуры. Он в свое время был замдиректора по экономике на «АвтоВАЗе»; его пригласил в Москву, по-моему, Владимир Щербаков, который у него когда-то работал, и Кацура стал главой группы экономических советников при премьер-министре. Премьером был Рыжков, а Щербаков работал руководителем Госкомтруда. Потом, после I съезда народных депутатов в Совмин взяли Абалкина. Около него я был представителем от ЦЭМИ при той рабочей группе, которую возглавляли Аганбегян и Абалкин. Я проявлял активность там, мне казалось, что наступают серьезные времена, надо размышлять, думать. Был тогда у Абалкина в Институте экономике первый заместитель Миркин Борис Захарович. И он меня спросил: «Ты хочешь пойти к Абалкину в аппарат правительства?» Я ответил: «Вообще-то я был бы не против, хотя меня перед этим приглашал Кацура, но на условиях, которые меня не устроили». Но тут я почувствовал охоту, потому что сидеть и писать все время тексты или заметки в комиссии Академии наук было уже недостаточно. Я был готов к каким-то более активным действиям и сказал «да». Миркин с Абалкиным поговорил, и после этого Леонид Иванович сделал мне предложение пойти на работу в Комиссию по экономической реформе правительства СССР.
– Вы с ним были знакомы до этого?
– С Абалкиным я довольно был хорошо знаком. Переход на работу в Совмин стал колоссальной переменой в моей жизни. Хочу сейчас выразить благодарность Борису Захаровичу и Леониду Ивановичу, ныне покойным. Им я обязан самым интересным периодом своей карьеры.
– То есть вы оказались у котла, где, собственно, все…
– …все варилось! Я перешел на работу в Комиссию в начале сентября 1989 года на должность заведующего отделом. Моим начальником и заместителем Абалкина был тот же самый Кацура. А Явлинский тоже стал завотделом. Тут же нас мобилизовали в «Сосны», мы сели и написали, с моей точки зрения, один из самых главных документов, которые мне пришлось сочинять, – концепцию перехода к рыночной экономике.
– Вы писали вдвоем?
– Вдвоем, да. И на это ушло чуть меньше месяца. В октябре состоялась конференция в Колонном зале Дома Союзов, по улице ходили демонстранты с плакатами «Долой абалкинизацию всей страны!». Абалкин не докладывал нашу концепцию, она была распространена среди участников совещания. Многие высказывались против. Это было потрясение основ. В тексте вообще не упоминалось слово «социализм». Концепция стала документом новой эпохи. Это было начало моей государственной, если угодно, деятельности. Этот документ сразу сделал нас заметными фигурами в аппарате – но не публичными фигурами. Мы были неизвестны, потому что наши фамилии нигде в документах не значились. Все дерьмо валилось на Абалкина.
Тем не менее аппарат правительства привык к тому, что если документ принимает начальник, то его принимают все. Рыжков отнесся абсолютно позитивно, но с его позитивным отношением потом все оказалось гораздо сложнее. Перед II съездом народных депутатов стали смотреть, какие принимать решения. Был внесен документ, который содержал три элемента.
Первый: наши с Явлинским «основные направления».
Второй: основные цифры, директивы тринадцатого пятилетнего плана, подготовленные группой во главе с Юрием Маслюковым.
И третий: решения текущих задач, которые подготовила группа зампреда Совмина Льва Воронина.
У нас всем этим делом руководил Владимир Саваков, помощник Рыжкова. А решение приняли такое: эти «основные направления» откладываются на два года, делается пятилетка и мы пока живем по-старому. Съезд народных депутатов прошел, но кризис-то разворачивался. Мы с Явлинским были страшно разочарованы. Каждый по-своему какие-то свои претензии высказал Абалкину. Но он придерживался своей линии. Мы просто предложили ему уйти в отставку или заявить, что такого рода решения его не устраивают. Однако Абалкин не хотел быть героем вроде Ельцина. Он сказал, что решения правительства Рыжкова отличаются особой мудростью, все выверено. И все на этом остановилось.
Но начался следующий этап. Наша совместная работа с Госпланом, с Маслюковым.
«У него не было программы!» – кричали о Егоре Тимуровиче Гайдаре в 1992 году. Между тем архитектора российских рыночных реформ уже тошнило от программ и сменяющих друг друга интерьеров рабочих госдач. Поэтому его команда на даче № 15 в «Архангельском» вместо программы написала сразу нормативные акты. Первый же опыт «программирования» состоялся осенью 1989-го, когда начала работу комиссия Абалкина.
Попытку создать первую программу реформ времен горбачевской перестройки немедленно окрестили «абалканизацией» – по фамилии академика Леонида Абалкина, главы комиссии Совмина по экономической реформе, и, возможно, по аналогии с «либерманизацией» 1960-х.
Госкомиссия была интересным опытом призыва академических экономистов во власть для экспертной поддержки реформы народного хозяйства. Правда, в 1989 году, пожалуй, реформировать поэтапно и медленно уже было поздно – после «экономического» пленума ЦК прошло два года, ничего не было сделано, и экономика уверенными шагами шла по направлению к пропасти.
Именно тогда в книге «Хозяйственные системы и радикальная экономическая реформа» (М., 1989) Евгений Ясин пришел к выводу о полной институциональной несовместимости двух хозяйственных систем – плановой и рыночной и предсказал неизбежный радикализм реформ в России.
Комиссию сформировали после первых выборов и I съезда народных депутатов, раскрепостивших политическое участие до такой степени, что уже нельзя было не заниматься выработкой экономической программы для спасения народного хозяйства страны. Хотя Михаил Горбачев и Николай Рыжков боялись, что течение событий примет неконтролируемый характер. И особенно опасались они социальных и политических последствий неизбежной либерализации цен. Хотя затягивание времени лишь увеличивало социальные издержки будущих реформ. Советские руководители заблуждались относительно того, что они контролируют хотя бы часть экономической системы. На самом деле события обрели уже необратимый характер: двузначный дефицит бюджета, гигантский внешний долг, угроза остановки экономики планового типа с последующими голодом и бунтами.
Николай Рыжков пригласил на пост главы комиссии в ранге зампреда правительства директора Института экономики АН СССР академика Леонида Абалкина. По воспоминаниям Михаила Горбачева, глава советского Кабинета министров расцвел от удовольствия: у него в правительстве три или четыре академика и члена-корреспондента, десятки докторов наук, а кандидатов – чуть ли не каждый второй. Только это не помогло. Точнее, сильно помешало…
Комиссия немедленно занялась проектированием экономического законодательства, планом так никогда и не реализованной XIII пятилетки и – разработкой программы реформ. К работе в госкомиссии на штатной основе были привлечены, в частности, Евгений Ясин, Геннадий Меликьян, Григорий Явлинский – молодой и блестящий экономист, которому Абалкин доверил сводный отдел экономической реформы аппарата госкомиссии, а затем по ходу развития политических событий потерял Григория Алексеевича, ставшего главой аналогичной комиссии, но в правительстве РСФСР.
Евгений Ясин еще с 1987 года, с первого Пленума, посвященного проблематике экономической реформы, был вовлечен во все мозговые штурмы и написание многочисленных докладов и бумаг. Теперь речь шла о подготовке итогового документа, в соответствии с которым советское руководство должно было спасать экономику СССР. По подсчетам профессора Андерса Ослунда, который впоследствии был привлечен для консультирования российского правительства реформ (с лета 1989 года по конец 1990-го, когда Николай Рыжков свалился с тяжелым инфарктом, а единый программный документ так и не был принят к исполнению), были разработаны и представлены десять крупных программ. Но главная борьба разворачивалась уже в 1990 году по линии более радикального и более умеренного вариантов. Эта битва называлась сражением «Сосен» (санаторий Совмина Союза, где традиционно работали писари правительства Рыжкова) и «Сосенок» (деревня рядом с пансионатом Совмина РСФСР «Архангельское», где в 1990-м писалась программа Шаталина–Явлинского, она же «500 дней»). Согласования и интеллектуальные коллоквиумы по линии ЦК проходили в «Волынском-2», на территории, соседствующей с дачей Сталина.
Леониду Абалкину на тот момент было 59 лет, Евгению Ясину – 55. Остальным ключевым игрокам разворачивавшейся интеллектуальной драмы – примерно столько же. Потом российское правительство сделало ставку на молодых, прежде всего на Явлинского, которому в 1989 году исполнилось всего 37 лет.
Осенью 1989 года была представлена самая первая программа Абалкина, точнее, концептуальный документ «Радикальная экономическая реформа: первоочередные и долговременные меры». Основные авторы – Явлинский и Ясин.
Как водится, рассматривались три варианта: умеренный, радикальный, радикально-умеренный. Шоковая терапия оценивалась как «теоретический» вариант. И хотя Явлинский настаивал именно на нем, Ясин, остужая его пыл, говорил, что радикальную версию не пропустит даже Абалкин, не говоря уже о Рыжкове.
Но даже принятый за основу радикально-умеренный вариант, поэтапный, рассчитанный на пять лет, спровоцировал жесточайшую дискуссию в октябре 1989 года на обсуждении программного документа в Колонном зале. Группа Госплана СССР, работавшая над планом XIII пятилетки под руководством Юрия Маслюкова, предложила отложить реализацию предлагаемых мер на два года. Документы, которые теперь стали известны благодаря книгам Егора Гайдара «Гибель империи» и «Смуты и институты», свидетельствуют, что в распоряжении руководства СССР не то что двух или пяти лет – одного дня не было: столь быстро развивались события в негативную сторону.
II съезд народных депутатов в декабре 1989-го условно одобрил программу, но при этом поручил ее доработать. Ясин и Явлинский предлагали Абалкину подать в отставку и уйти из правительства. Началась сдача позиций, хотя в феврале–марте Явлинский и Ясин сделали еще одну попытку убедить начальство в необходимости быстрой либерализации цен и резкого ужесточения финансовой политики. Против документа не выступал даже Маслюков, столкнувшийся с кризисом идей. Тогда же Яков Уринсон, Евгений Гавриленков, Иван Матеров на базе Главного вычислительного центра Госплана рассчитывали по своей модели возможные последствия реформ. Премьеру о результатах работы докладывал Яков Моисеевич Уринсон. В тот момент, когда были озвучены цифры безработицы, обычно вежливый Николай Рыжков впал в ярость. После этого ГВЦ едва не разогнали…
В апреле 1990 года реформаторский документ «забодали» на президентском совете: ни Михаил Горбачев, ни Николай Рыжков не желали мириться с высокой социальной ценой реформ. И тем самым еще больше ее увеличили.
В июле 1990 года Михаил Горбачев и Борис Ельцин договорились о создании единой программы на основе наработок Абалкина (Совмин СССР) и Явлинского (перешедшего в Совмин РСФСР и подготовившего программу «400 дней доверия»). Рабочую группу возглавил академик Станислав Шаталин, когда-то научный руководитель Егора Гайдара, коллега по ЦЭМИ Евгения Ясина и Якова Уринсона. Впрочем, начинание это было обречено на политический провал – слишком по-разному представители Совмина СССР и Совмина РСФСР, даже при кадровых совпадениях в командах, понимали слово «реформа» и оценивали социальные ограничения. В результате группы Шаталина–Явлинского и Рыжкова–Абалкина работали каждая над своим вариантом и отдельно – в «Соснах» и «Сосенках».
В сентябре 1990 года прошло обсуждение варианта Абалкина и более радикальной программы, которая получила известность под названием «500 дней». В ней, в частности, предусматривалось освобождение цен с января 1991-го, то есть на год раньше гайдаровской либерализации и на год позже «шоковой терапии» по-польски: план Лешека Бальцеровича, достаточно успешно осуществлявшийся, был для российских экономистов зримым и проверяемым образцом. Лишь в октябре Леонид Абалкин, Евгений Ясин, Абел Аганбегян, Станислав Шаталин и Николай Петраков подготовили сводный вариант, который назывался «Основные направления стабилизации народного хозяйства и перехода к рыночной экономике». Но время было упущено для всего: и для реального начала реформ, и для объединения позиций, и для сохранения дееспособности правительства СССР. Эту программу уже никто и не реализовывал; пришедшее на смену Рыжкову правительство Валентина Павлова осуществляло свои стабилизационные меры, а Евгений Ясин поучаствовал в создании еще одной программы, которая готовилась в 1991 году под руководством министра экономики РСФСР Евгения Сабурова.
Руководство СССР было «наказано», как пел ансамбль «Песняры», которому вскоре предстояло поменять гражданство, «опозданием». И заплатило отставками первых лиц и гибелью государства. История «войны программ» – внятный политический урок: осуществлять реформы надо вовремя. Опоздание чревато или катастрофой, или стагнацией.
Расхлебывать наследие нерешительных и идеологически зашоренных руководителей предстояло совсем другим людям, которым уже было не до длинных программ. В октябре 1991-го команда Гайдара еще предполагала, что либерализацию цен можно было бы начать в середине 1992-го. Но уже после первого заседания нового правительства 15 ноября стало понятно, что отсрочка невозможна. Вернуть товары на прилавки могла только либерализация.
– Когда мы начали работу с Явлинским, я с ним был не разлей вода, при полном единстве взглядов. Когда мы писали концепцию, он был гораздо большим революционером, чем я, и требовал немедленно всяких изменений. А я настаивал на том, что сейчас мы можем принять только умеренный вариант. У нас же было три варианта: консервативный, умеренный и радикальный. Значит, мы отвергали радикальный, мы отвергали консервативный, принимали умеренный. Я его тогда убедил. Но потом события стали развиваться с такой скоростью, что мне лично стало ясно: просто так обойтись этой умеренной, постепенной линией, которой придерживался Абалкин и которую проводил Рыжков, не удастся. Потому что денег было все меньше, продукты из магазинов пропадали.
Требовались какие-то более решительные меры. И эти более решительные меры могли быть, грубо говоря, или консервативными, или радикальными. Консервативные – это Александр Тизяков, президент Ассоциации госпредприятий, будущий член ГКЧП. Если радикальные, то мы должны были идти на действительно решительные рыночные реформы: либерализовать цены, проводить жесткую политику для того, чтобы они не росли бесконечно, начинать приватизацию. Это уже становилось более или менее ясно. Потом стали говорить про Вашингтонский консенсус. Честно говорю, я понятия не имел, что такое Вашингтонский консенсус! Эти вопросы и решения подсказывала жизнь. Или вы это сделаете, и тогда пусть дорогой ценой, но вы остановите падение экономики, в магазинах появятся товары, либо вы будете, наоборот, закручивать гайки, на какое-то время остановите сползание, но потом оно все равно возобновится. И цена будет еще выше…
Это в какой-то степени стали понимать наверху. Хотя Абалкину и Маслюкову поручили готовить план отката. Но в результате в марте 1990-го это поручение Рыжкова, отъехавшего в Малайзию, не было выполнено. И по возвращении ему вручили не план отката, а, наоборот, план резкого движения вперед с рыночными реформами.
Потом уже Рыжков, ознакомившись с тем, что думали его ближайшие соратники Маслюков и Абалкин, согласился с ними и дал команду на разработку радикальной программы. Я называю ее про себя «мартовской». Мы получили задание; сделали сначала тринадцать концептуальных страниц для передачи Рыжкову. В основе лежала записка Абалкина, которую он подготовил после своего проигрыша на правительстве, до отъезда Рыжкова. Мы не были в курсе того, что знал Абалкин: состоится съезд народных депутатов, на котором президентом выберут Горбачева. И он написал записку на пяти страницах по поводу отката на имя будущего президента СССР. И там как раз содержалось его мнение, что никакого отката не нужно, следует более энергично двигаться к рыночной экономике.
Он отдал эту записку по просьбе Маслюкова. Тот, не желая выполнять задание об откате и не имея никаких идей, обратился к Абалкину: «Леонид Иванович, нет ли у вас идей? У нас ничего не получается». И Абалкин отдал Маслюкову ту записку, которую приготовил для передачи Горбачеву. Они между собой в Госплане поговорили; ключевую роль там играл Владимир Грибов, интересный такой человек. И как раз Грибов сказал: вот то, что у Абалкина, – это годится. И тогда-то мы получили задание с Явлинским и написали тринадцать страниц. Эти тринадцать страниц с редактурой Госплана были вручены Рыжкову по его возвращении из Малайзии. После этого наверху приняли решение о разработке «мартовской» программы, и мы сели работать над этой уже не концепцией, а программой. Она была закончена к концу марта 1990 года.
И после этого меня, Явлинского и Бориса Федорова, работавшего у Петракова в аппарате генерального секретаря, послали в командировку в Японию. Очень полезная, интересная получилась поездка. Вернувшись, мы узнали, что состоялось заседание Государственного совета, на котором наша программа была решительно отвергнута: она оказалась слишком смелая, создавала большие риски.
В апреле Горбачев выступал в Мурманске и сказал, что мы будем переходить к рыночной экономике, но – постепенно, так, чтобы никто не понес никаких потерь. Ясно было, что это невозможно. Позиция Рыжкова и Павлова в это время была такова: для постепенности нам нужно не либерализовывать цены, как было написано у нас в программе, а сделать плавный переход, который начинался бы с того, что цены на потребительские товары были бы повышены: на продовольственные – в два раза, а на хлеб – в три раза. Но это и так было понятно, потому что еще двумя годами раньше приняли план, которым предусматривалась относительная свобода отпускных оптовых цен, а розничные цены оставались без движения.
В общем, надо было решаться на что-то. А наверху – не хотели. В это время произошли ключевые события: состоялись выборы Верховного Совета РСФСР, определился состав Съезда народных депутатов РСФСР. 24 мая 1990 года открылась сессия Верховного Совета СССР, на которой с докладом выступил Рыжков. Там он объявил свои «гениальные» идеи относительно повышения цен, и на этом его государственная карьера кончилась. Накануне мы сидели в «Соснах», уже ночью расходились, и Явлинский предложил: «Николай Иванович, не выступайте за повышение цен или просто не говорите об этом». Он отказался.
С одной стороны, карьера его закончилась потому, что к вечеру в магазинах уже ни черта не было. В Кремлевском дворце заседал Верховный Совет РСФСР. На второй или на третий день Ельцин, которого избрали председателем, выступил с речью и сказал: нам с Рыжковым не по пути, мы знаем, как пройти без потерь. Хотя, конечно, никакого плана у него не было. Но после этого мне позвонил из Верховного Совета РСФСР мой соученик Сергей Красавченко и спросил, что за программа такая – «400 дней».
Я с ней был знаком. Программу «400 дней» написали Григорий Явлинский, Михаил Задорнов и Алексей Михайлов. Эти парни работали у Явлинского, и они предложили радикальные меры, которые я в то время не очень поддерживал. Я ответил, что программу не писал. Тем не менее меня пригласили к Силаеву – когда его назначили председателем правительства России, он пытался понять, что и как происходит. Я сказал: «Я не принимал участия, поэтому, если вы хотите эту программу, зовите Явлинского». Что они и сделали; Явлинский получил должность заместителя председателя правительства РСФСР.
Вот тут нас жизнь развела. Но мы еще один раз сошлись. Маневрами Явлинского и Петракова были сведены вместе штабы Горбачева и Ельцина и попытались за счет Рыжкова разработать другую программу – «500 дней». Она делалась в августе 1990 года и закончена была буквально в последних числах этого же месяца. 4 сентября состоялась сессия Верховного Совета РСФСР, на которой после речи Ельцина программу приняли практически без обсуждений. Для Ельцина было неважно, что там написано, важно было название «500 дней», которое било по мозгам. Сто дней еще добавили по сравнению с той программой, что была в начале года. А союзный Верховный Совет и Политбюро все это дело остановили.
При том что Горбачев поначалу вполне благосклонно к программе относился. Помню, мы спускались в лифте, и Маслюков, обращаясь к нам, сказал: «Ну, теперь вы будете править страной». Честно сказать, меня тогда пробрала дрожь… Представить себя человеком, который сочиняет какие-то бумаги, это мне было легко. Но править страной… Два года назад я был просто завлабом в ЦЭМИ. За этот короткий срок изменилась ситуация – для нас всех.
В самом начале сентября нас, авторов программы «500 дней», пригласили в Вашингтон, где мы выступали в разных местах, высказывались о реформах в России. Там на нас, прежде всего на Явлинского и Бориса Федорова, смотрели как на будущих лидеров.
Когда мы вернулись, стало ясно, что Политбюро проработало Горбачева и он с нами больше играть не может. Прошло время. Верховный Совет СССР отклонил программу, отправил ее на доработку. Ельцин выступил с разгромной речью, говорил, что теперь мы прекращаем сотрудничество с президентом СССР и встаем на свой собственный путь. А Горбачев сформировал новую команду для создания другого варианта программы, которую возглавил Аганбегян. И это был уже перепев: на словах то же, что в программе «500 дней», а на самом деле…
– Ничего нового придумать уже было нельзя…
– Нет, можно! Но это был смягченный вариант, который политически не проходил в российской части у Ельцина, а здесь особой роли не играло: проходил – не проходил, потому что в то время нити власти все больше переходили в руки российских властей. И тогда шла борьба за переход союзных предприятий в юрисдикцию Российской Федерации. Потом, в 1991 году, это особенно усилилось. Когда не ясно, кто командует, союзные власти или республиканские, ничего толком нельзя делать.
Ельцин проводил свою линию. В конце 1990 года он заявил, что готов отдать союзному руководству 26% российских доходов, и пускай они делают что хотят. А мы будем реализовывать наши представления о том, что делать. Это было тяжелое время… До апреля 1991 года я еще продолжал работать в Комиссии Совмина Союза, а потом ушел в Союз промышленников и предпринимателей к Аркадию Вольскому. Я подал в отставку после событий в Вильнюсе, в Риге и так далее. Меня попросили, я доработал до майских, а с мая перешел к Вольскому.
– С Вольским до этого вы были знакомы?
–Да, мы были знакомы – не близко. Нас связывал в значительной степени Александр Владиславлев, его заместитель. Мы придерживались разных взглядов, но он был очень разумный и порядочный…
–Да-да-да. У нас с ним было полное взаимопонимание. В общем, хороший человек.
Краткое отступление, на этот раз лирическое, хотя его можно квалифицировать и как аналитическое. В 1994 году автор задал Евгению Григорьевичу вопрос, как же он работал-то в среде «промышленников и предпринимателей». И получил ответ в духе одесских рассказов Бабеля: «Что ты хочешь – шашечки или ехать? Если ехать, то нравятся мне эти люди или не нравятся, с ними надо работать».
Вольский же мог договориться со всеми, будучи чрезвычайно расположенным к любому сколько-нибудь конструктивному собеседнику. Снайперски точный мат бывшего парторга «ЗиЛа», пугавший чувствительных офицеров прослушки, очень способствовал успеху переговоров на разных уровнях – и когда Вольский спасал звезду советского футбола Эдуарда Стрельцова, и когда пытался урегулировать карабахский и чеченский конфликты. Аркадий Иванович прекрасно понимал ситуацию в стране и в экономике. И просто был достойным и мужественным человеком. Вот, например, фрагмент моего интервью с ним в сентябре 2005 года для газеты «Известия»:
«– Судя по сайту РСПП, один из комитетов до сих пор возглавляет Михаил Ходорковский. Это так?
– Я не вывел его из состава бюро. Пока не вступил в силу приговор суда – он невиновен. Правда, реальной работой в комитете по международным делам уже занимается Виктор Вексельберг. Что касается Ходорковского, то я два раза был у президента по этому поводу. Однако его позиция – все решают правоохранительные органы.
Меня больше всего беспокоит то, что, посадив руководителя компании, стали уничтожать фирму. В "ЮКОСе" работают 150 тысяч человек, а мы его банкротим! Вы бы знали, сколько нам стоило труда остановить забастовки на предприятиях "ЮКОСа" – у меня семьдесят человек не вылезали из командировок! А тут выходит к телекамерам генерал Вешнякова из Генпрокуратуры и заявляет: "Вольский оказывает давление на суд". Да никакого я давления не оказывал, просто считаю, что нельзя неаккуратными действиями и заявлениями разрушать эффективный бизнес!
– Аркадий Иванович, вы в свое время заступались за Гусинского, за Ходорковского, ходили разговаривать в прокуратуру. Но – не сочтите за лесть – кроме вас и Анатолия Чубайса этого никто не делал и вряд ли сделает. Если рано или поздно вы покинете свой пост, кто будет реально защищать бизнес?
– (Разводит руками.) Я и Чубайс стояли насмерть в деле Ходорковского, остальные олигархи промолчали. »
– Осенью 1991 года я как раз уехал, у меня было приглашение на месяц в Париж, в Институт науки о человеке. Что здесь произойдут какие-то бурные события, я не ожидал, честно говоря. Что будет после путча, представлял себе с трудом. На первое место выходила команда Гайдара. Я не относился к этой команде, хотя мы тоже были знакомы и общались.
– По работе в разных группах?
– Мы звали Егора Гайдара, когда готовилась «мартовская» программа. Он приезжал, но ничего не стал делать. В июле 1990-го, перед программой «500 дней» мы встречались в Шопроне, там вся дискуссия проходила с участием Гайдара, Шохина, Чубайса. Все правительство будущее там находилось. А мы были с Александром Хандруевым: он представлял НИИ Госбанка, а я – комиссию Абалкина.
Из книги Евгения Ясина «Российская экономика»:
«Центральным на нем (на семинаре в венгерском Шопроне, организованном Венским институтом системных исследований и инициированном Петром Авеном. – А.К.) был вопрос: радикальная реформа (шоковая терапия, или big bang – большой скачок, в тогдашних терминах западных участников) или постепенные преобразования. Все понимали опасности big bang, тем не менее подавляющее большинство с учетом складывавшихся обстоятельств высказалось за big bang. Конечно, можно было говорить об однобоком подборе советских участников (только я и Хандруев пытались проявлять умеренность), но западные ученые тоже были единодушны, исходя из хорошо известного им опыта многих стран: постепенные изменения на деле оказываются менее управляемыми и более мучительными».
– После путча я чувствовал, что будет провозглашаться независимость России, и меня это страшно раздражало. То есть я был противником этого дела. То, что это неизбежно, – другой вопрос. А чтобы по своей воле принять такое решение, для меня это было неприемлемо. И поэтому, получив предложение от Александра Шохина приехать в Архангельское и подключиться к работе над программой реформ для Ельцина, я не поехал. И отправился во Францию. В Париже попал на операционный стол, мне вырезали желчный пузырь. Вернулся в начале декабря.
Перед отъездом у меня была встреча с Гайдаром. Я его спрашивал, что он собирается делать дальше, какие планы. Ну, он так обрисовал ситуацию: «Евгений Григорьевич, то, что нам предстоит делать, это делается либо в условиях жестокой военной диктатуры, либо при наличии харизматического лидера. Жестокой диктатуры у нас нет, слава Богу. А харизматический лидер у нас есть. Это Борис Николаевич Ельцин. Поэтому мы предложили ему радикальную реформу. Он согласился. Мы будем ее делать». Про Советский Союз, честно говоря, у нас даже не было разговора.
Я вернулся, и ко мне обратились две команды. С одной стороны, мои старые друзья Явлинский и Петраков, которые оказались в оппозиции. Ситуация могла обернуться по-другому, и Явлинский имел шанс получить мандат от Ельцина вместо Гайдара. Впрочем, у Ельцина было много недостатков, но точно был один подлинный дар – делать правильный выбор в сложной, ответственной ситуации.
– Кажется, Явлинский отрицает, что его тогда приглашали.
– Нет. Тогда ему тоже было сделано предложение. По-моему, после этого предложения дополнительных разговоров с Ельциным по поводу возможности возглавить правительство у него не было. Во всяком случае, главный вопрос стоял не о постах, а о программе, которую ты должен сделать, если получаешь работу, о позиции лидера реформ, я бы так сказал.
В самом начале я готов был идти с Явлинским, потому что он не собирался разваливать Союз… И вот я получил предложения от двух сторон. Это был тяжелый для меня выбор. Но после бессонной ночи…
– То есть вам предлагали работать или на союзное правительство, или на российское.
– Ну, союзного уже не было. Это же декабрь 1991 года. В это время состоялась Беловежская Пуща…
– А в чем состояло предложение Явлинского и Петракова в ситуации, когда они уже не занимали никаких постов?
– Вопрос не в том, что я буду делать в правительстве, а в том, чтобы продолжать нашу дружбу и сотрудничество и ждать, когда придет наше время.
– А к «этим» не ходить!
– А к «этим» не ходить. Так делали многие в то время. Потому что мало кто верил, что «эти» одержат победу. Гайдар тоже предложил работать напрямую с ним. И я провел тяжелую ночь в размышлениях. Утром до меня дошло: я же, в конце концов, выбираю не команду друзей, а некий план жизни. Вот сейчас, судя по всему, начнется переустройство России. Я же этого хотел! Вопрос по поводу судьбы Союза уже отошел в сторону. Значит: либерализация цен – да, жесткая финансовая политика – да, приватизация – да, открытие границ – да. Они же все равно будут это делать. И я считаю, что именно это и надо делать. Поэтому я пошел к Гайдару. А с Явлинским и с Петраковым у меня, конечно, отношения испортились. Думаю, что на их взгляды оказало влияние то обстоятельство, что они не были востребованы. Появились новые лидеры. Я пытался связать Гайдара с Явлинским. Гайдар открывал для этого возможности. Я беседовал с Явлинским, но он оставался непреклонен. Вообще, он человек с очень жестким характером. Ну нет, так нет. Все.
– В то же время эту реформу не приняли Шаталин, Яременко и многие другие.
– Ну, я не знаю, насколько это было отрицание по тем соображениям, что они не были востребованы, а насколько – по причине того, что реформы слишком радикальны, слишком решительны, слишком рискованны. Лично я еще с начала 1990 года поменял свою позицию относительно умеренного пути.
Характерный фрагмент нашего давнего «огоньковского» интервью с Евгением Григорьевичем 1994 года: «Как-то я беседовал со знаменитым английским экономистом Алеком Ноувом, и он вспомнил маршала Фоша, который все время говорил одно слово: “Атаковать!” Ему повезло: в Первую мировую войну он стал главнокомандующим как раз в тот момент, когда надо было атаковать. Он атаковал и победил. Но если бы его поставили на место маршала Жоффра в начале войны, то его слово “Атаковать!” было бы неуместно. Сама жизнь выводит на арену именно тех людей, которые должны действовать в критической ситуации».
Я видел, что происходило в Польше: там уже в начале 1990 года было правительство Мазовецкого–Бальцеровича, они осуществляли жесткую финансовую политику. А либерализация цен произошла в сентябре еще при коммунистическом правительстве. Они выходили примерно из такой же, как у нас, ситуации, а мы топтались на месте, ничего не делая. Гайдар же собирался делать. Я хотел всех помирить, всех сплотить, но это оказалось невозможно. Я выбрал вариант гайдаровской команды. Хотя, повторяю, был им не так уж близок… Мне дали официальное назначение без денег, без всего.
– А назначение – кем?
– Постоянным представителем правительства при Верховном совете РСФСР. Но я там ничего не делал, честно сказать. Не знал, что вообще там можно было делать.
– Просто взяли в команду на тот момент.
– Ну да. А потом я начал работать над программой углубления экономических реформ. Это было мне знакомо, я включился.
Этот временной разрыв между сочинением концепции реформы осенью 1989 года и решением декабря 1991 года – самый важный период в моей жизни, да и в жизни нашей страны. Действия Гайдара уже были предопределены. Они практически полностью совпадали с тем, что написано в нашей «мартовской» программе и в программе «500 дней», различия были в деталях. То же самое советовали западные ученые на Шопронском семинаре, примерно то же самое делали в Польше.
Бывает такая ситуация, когда выбора нет. Все не усложняется, а упрощается до края: да или нет. Вот это все Гайдар сделал. Поэтому – памятник ему!
И то, что мы имеем сегодня, что бы там ни говорили: нет демократии, у нас все плохо, у нас все валится… И тем не менее мы живем, мы ходим в магазины, все у нас есть. Мы можем работать, ездить в отпуск. И я считаю, что это существенно лучше, чем то, что было при советской власти. Самые простые расчеты, без истерики показывают: произошло улучшение в благосостоянии людей в целом (от 30% до 40%). Может, мы могли бы добиться большего, а может, и не могли. Но тогда мы достигли точки невозврата. Теперь мы можем решать проблемы политической реформы, правовой реформы, но именно тогда, в 1991–1992-м, эта точка была пройдена. И пройдена благодаря Гайдару. Можно сказать так: благодаря тому что Ельцин выбрал Гайдара, тот убедил его в необходимости реформ и реализовал их.