IV. БОЯРСКИЙ ПИР В НАЧАЛЕ XIX СТОЛЕТИЯ. (2/2) КАСЬЯН КАСЬЯНОВ. 1875.
На другой день, т.е. 26-го октября, гостеприимные хозяева не хотели еще расставаться со своими милыми гостями, требуя, чтобы они непременно остались. Большинство из них, по роду своих занятий не обязанные спешить в Петербург, исполнили охотно желание любезных хозяев, тем более, что под рукою распущен был слух о каких-то необыкновенных, к этому дню приготовленных, сюрпризах. И действительно, день этот был самый веселый, самый шумный из всех дней. После обедни (день этот был воскресенье) хозяин дома, хлебосольный Всеволод Андреевич, очень удивился, что не был подан своевременно завтрак. Он хотел обратиться с вопросом к сыну; но ему сказали весьма серьезно, что Никита Всеволодович уехал в город по весьма нужному делу, чтоб принести жалобу генерал-губернатору на какого-то итальянца синьорино Каламбурини, который открыл свой ресторан в их правом флигеле. Этот итальянец встретил их гостей, в то время, как они возвращались из церкви, и некоторых из гостей заманил к себе в ресторан. Все это, со свойственною ей грациею и любезностью, как нельзя серьезнее (отличная была актриса!) сообщила Всеволоду Андреевичу княгиня Хованская. Хозяин и гости засмеялись, поняв в чем дело, и поспешили пойти в правый флигель, где над дверями было изображено колоссальными буквами: "Restauration de m-r Calembourini". Синьорини Каламбурини, в рыжем парике, украшенный огромным кошельком и с тучным пузом, встретил своих гостей приветствием на ломаном французском диалекте с итальянским акцентом и поразил их залпом каламбуров. Как ни был хорошо гримирован этот каламбурист, в нем не трудно было узнать любезного распорядителя праздников Никиту Всеволодовича, уверявшего при этом коверканным русским языком, что фамилия "Каламбурини" им с честью носится и что собаке кличка по шерсти дана. Едва гости расселись у маленьких столиков, на каждый из них была подана карта кушаньев и питий. Она наполнена была самыми, как говорится, за волосы вытянутыми каламбурами на французском языке, который для фабрикации каламбуров в сто крат податливее нашего. Иные из этих каламбуров смешны до нелепости, иные же представляют собою совершенную ерунду. Дядя Дормидона Селифонтьевича включил в свою записку эту карту, не попробовав воспроизвести ее по-русски, в чему, впрочем, не представлялось никакой возможности. И я теперь здесь списываю ее по-французски, снабдив только вопросительными знаками те места, где каламбурная галиматья заходит уже за пределы возможного. Вот этот гастрономическо-каламбурный документ 1822 года:
CARTEde la Restauration de m-r Calembourini.
Tons les plats sont egaux, ce n'est pas la fayence,C'est ce qui en est dedans, qui fait la difference. (Berchoud, La "Gastronomie").
a) Potages.Potage a la maitre d'hotel. — Potage au riz (aux ris tres serieux pour les philosophes). — Potage au choux (pour les chouchoux). — Potage aux oeufs (poches, empoches): — Consonme, qui n'est jamais assez consomme.
b) Hors d'oeuvres.Rognons rognes. — Jambon (au Bon Jean).
c) Boeuf.Boeuf, pique d'epine vinette. — Boeuf, braise au vin des Canaries. — Biefstek elastiques.
d) Entrees.Tendons attendris. — Tete de veau en torture. — Cervelle en papillottes pour les tetes creuses. — Gratin du gratis. — Grue au grueau. — Chevreuil pique au Rhinoceros. — Choufleurs au souffleur. — Dinde piquee au crocodile.
e) Poissons.Baleine au naturel. — Filets de brochets embroches. — Ecrevisses [Ecrerisses?] de Siberie.
f) Rotis.Poularde lardee. — Doubles au doublet. — Poulet empoule (en poulet). — Cailles (callees). — Poule a la guerre.
g) Patisseries et plats doux.Petits pates a l'oeillade assassine. — Pates a la ventriloque. — Patisserie pathetique. — Gelee de Pommes en pomme de terre pour les joueurs de pomme (paume) en Pomeranie (?). — Compote de Poire (sans espoir). Laitage a l'etage d'en haut.
Outre cela on trouve au prix de presque pour rien tout un diner complet a la fortune du Pot.
Les bouteilles et les verres K. C. (casses) se paient au poid d'argent.
h) Vingt vins.1. Vins blancs.Vin a la blanchisseuse. — Vin au blanc d'espagne. — Vin blanc bec. — Vin vieux du siecle poudre. — Vin sec degraisse, apporte de Grece. — Vin cuit a la glace. — Vin clair en bouteilles vides. — Vin platre au charbon, tres stomachique.2) Vins rouges.Espit de vin en vain, qui en donne a celui, qui n'a pas et ote a celui, qui en a. — Vin a la crete de coqs. — Vin a la conscience nette. — Vin, qui a beaucoup de vertu contre les pechers mortels. — Vin plat (vingt plats), quoique gros, mais tres usites. — Vin Calembourobetissomanse, — vin tres a la mode dans les chambres a colonnes crayonnees. — Vin de dessert de serres. — Vin de sellerie au scelerat aimable. — Vin de douceurs galantes. — Vin de dames en demi bouteilles tres sale au salon (?). — God-dam, porter veritable, nouvelle apportee de la goddamonie. — Kvas de Versailles en vers sals. — L'eau, l'o, l'os au porteur d'eau tres musicale et d'un grand effet, donne gratis. — Eau minerale au corporal en general (?).
Прислугу у Каламбурини составляли товарищи и приятели Никиты Всеволодовича: они быстро и ловко подавали и переменяли блюда, приносили и принимали приборы. Разумеется, все они были в костюме, присвоенном заграничным гарсонам: в курточках с короткими зелеными фартуками. Вина же подавали и наливали в стаканы, рюмки и бокалы молоденькие родственницы хозяина дома, племянницы родные, двоюродные, внучатные (т.е. дочери двоюродных племянниц) и пр. Все эти Гебы — были очень мило, хотя довольно просто одеты и все отличались молодостью, свежестью и отчасти замечательною красотою. По этому случаю П.П. Свиньин в печати сказал: "Рюмки наши наполнялись из рук прелестных прислужниц, коих можно бы было принять за самых Геб, ежели бы мы могли считать себя богами Олимпа".
Пока гости обедали за своими маленькими столиками, в столовую то и дело являлись различные персонажи, в костюмах один другого забавнее и замысловатее. Например, прибежала чопорная, tiree a quatre epingles, мадам Каламбурини, чтоб поссориться с милым супругом своим и дать ему презвонкую пощечину, разумеется, не заправскую, а театральную, т.е. хлопнуть по своей же руке. Пришли потом мистер и мистрисс Ростбиф; они заставляли всех до слез хохотать, когда принялись разговаривать между собою на исковерканном французском языке. Тут шатался около столов какой-то господин с красным носом в шутовском наряде: он был украшен огромною плакардою на карикатурном желтом фраке с надписью: Gastronome ambulant. Этот гастроном преловко допивал недопитые рюмки у гостей, также выхватывал с коленей салфетку, чтоб потом поднять ее и подслужиться, за что всегда просил себе порцию какого-нибудь блюда. Несколько старых французских эмигрантов в шитых шелковых и глазетовых кафтанах, в розовых чулках, в башмаках с стразовыми пряжками и с напудренными париками, важно нюхали табак и очень забавно рассуждали со своей точки зрения о всех тогдашних (1822 года) современных событиях, причем, разумеется, пресмешно гневались на карбонариев и презабавно проклинали Боливара, преимущественно за то, что все щеголи того времени носили свои цилиндры не иначе, как с широкими полями a la Боливар. При этом, как бы в утешение, они рассказывали друг, другу различные анекдотцы времен регентства и Людовика XV.
Вдруг услужливый Каламбурини предложил гостям, сидевшим за столиками и кушавшим с аппетитом, — музыку, при звуках которой, как он забавно объяснял, — как-то естся приятнее и веселее, да и больше, потому что, когда слушаешь Россини, например, берешь кусок за куском с особенным увлечением. Получив согласие, он воскликнул: "Vous serez joues, messieurs!" — Никита Всеволодович в 1849 году на вопрос нынешнего старосветского петербуржца Дормидона Селифонтьевича, непонимавшего этой игры слов, найденной им в записке его дяди, — уверял, что это каламбур вместо слов servis — joues. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Каламбур! Каламбур! У Никиты Всеволодовича, впрочем, все на свете шло за каламбур: у него была такая уж привычка, сделавшаяся второю натурою. Но как бы то ни было, joues или servis, как ни зови, только хлебом корми, и вдруг явилась труппа музыкантов-немцев, вроде тех, каких нередко случается встречать в немецких городах, где они странствуют от трактира к трактиру. Все эти господа были прекарикатурно костюмированы и имели презабавный искусственные хари, т.е. маски и полумаски. Они разложили ноты и принялись пиликать. Но не взирая на дикость тонов, на разладицу звуков, в музыке было что-то забавное, веселое. Замечательно, что серьезный Маурер нарочно сочинил эту музыку "кто в лес, кто по дрова", а музыкантную банду составляли первейшие артисты столицы, только в превратном виде: ни один не играл на своем инструменте; например: Маурер выбрал себе волторну, Червленка виолончель, Кугель скрипку, Верстовский — бас и так далее. Все общество заливалось откровеннейшим хохотом; но всему бывает конец; так и тут гостям пришлось бежать из ресторана мосье Каламбурини, потому что он прибежал в страшных попыхах, прося всех выйти от него, потому что подлец странствующий гастроном за рюмку вина и котлетку, данные ему квартальным надзирателем, сфискалил об открытии им, Каламбурини, ресторации без разрешения полиции. Для сильнейшего убеждения гостей явилась г-на Каламбурини, плач и рев которой были так оглушительны, что все гости вышли по-добру, по-здорову. Эту крикунью уморительно представлял один из гостей, одаренный удивительным басом.
Гости разошлись по своим комнатам, чтобы несколько отдохнуть, а вечером все были приглашены на Ярмарку, которая будто бы внезапно устроилась в Рябове. Театральная зала и сцена были освещены разноцветными фонарями, скрытыми в искусственной зелени, которою отделялись по обеим сторонам небольшие лавочки, сделанные декоратором и наполненные готовым чаем, кофеем, шоколадом [напиток какао], разного рода прохладительными напитками и лакомствами, продаваемыми замаскированными и костюмированными кавалерами и дамами. Все костюмы продавцов были довольно строго соглашены с предлагаемыми предметами. Так, например, там, где дымились ряды самоваров и в фарфоровых чайниках заваривался чай, сидели китайцы и китаянки; самоеды, лопари и камчадалы сторожили мороженое, не потому, конечно, чтоб племена эти знали вкус этого итальянского лакомства, а потому, что лед составляет натуральную принадлежность их местности. Далее персияне с чернейшими и длиннейшими бородами и шапками, в пестрых халатах-юбках, с прелестными переливами, почти так же одетыми, как их кавалеры, подносили конфекты [конфеты] и фрукты на огромных лотках; турки и турчанки в чалмах (тогда еще фес [феска] не был распространен в Турции) угощали кофеем и шербетом. Ярославцы и ярославки в своих щегольских национальных костюмах подчивали [потчевали] сбитнем и таким малиновым квасом, который и не квасному патриоту казался лучше всякого лимонада. С первого же взгляда зрелище этой ярмарки показалось всем истинно очаровательным; а вывески, поставленные над каждою лавочкою, заняли гостей своею характеристическою живописью и остроумными надписями. Вот некоторый из них. Над мелочною лавочкою вывеска изображала три картинки, довольно искусно намалеванные: на первой представлен пьяный мужичок, которого вяжет будочник, и тут же изображен огромный башмак с надписью: Le sou-lie. На другой картинке старик с огромным носом и надпись: Quel beau nez. Тут же весит на вешалке чепчик (bonnet). На третьей — мальчик снимает с сальной свечи щипцами и тут же носовой платок, а надпись: Mou-choir. У выставки самоедов и лопарей намалеван француз, греющийся у огня на русском снегу и восклицающий: Quelle glace! У китайцев, торгующих готовым чаем, изображена красавица, подающая с нежною улыбкою руку своему возлюбленному, который также восклицает: Quel bon the (bonte), — и так далее в этом же роде, изобличавшем участие неистощимого Каламбурини в составлении этих вывесок и сочинений надписей к ним. Потом на сцене явились замаскированные: пьерро, пульчинелли, арлекины со своими дамами: пьерротами, пульчинеллами, коломбинами, и начались разные арлекинады и пошады, превратившиеся в разнообразные танцы под звуки бальной музыки. К этой веселой братии, сошедшей со сцены в залу, присоединились и некостюмированные гости и тогда танцы, самые оживленные, бесцеремонные и веселые, продолжались до трех часов утра.
Октября 27-го часть гостей разъехалась, т.е. та часть, которую какие-нибудь обязанности отвлекали из Рябова в столицу. Но оставшиеся гости были свидетелями прекрасного праздника, данного рябовским владельцем всей его дворне, всем работникам и работницам на фабриках, заводах и в мастерских, равно как крестьянам и крестьянкам, скотникам и скотницам, конюхам, кучерам с их женами, дочерьми, сестрами и пр. Между прочим, было устроено нечто вроде лотереи, билеты которой каждому получившему их, а получали их все, — давали право на подарок от барина; каждому давалась такая вещь, какая ему в это время была особенно необходима. Кроме того устроены были фонтаны, бившие водкою, пивом, белым и красным виноградным вином, а для обеда внесены были на огромных платформах целые жареные быки, бараны, телята, поросята, куры, индейки, гуси, предварительно тщательно изрезанные и искусно сложенные в первоначальную свою форму. Горы различных пряников, яблоков и орехов с другими лакомствами были разобраны очень живо веселыми застольниками [стольниками]. Чай, кофе, сбитень, разные квасы доставляли также всем истинное удовольствие. Развеселившиеся простолюдины пустились в пляс и затянули песни, двинулись хороводы, и в этих хороводах бары, барыни и барышни перемешались с крестьянами и крестьянками, с лакеями и горничными, поварами, кухарками, кучерами, конюхами, прачками, садовниками, огородниками, скотницами, молочницами, птичниками и веселились без соблюдения чинов и разного рода китайских церемоний. Замечательно и достойно внимания, что тот, кто всегда и келейно, и публично, и словесно, и печатно провозглашал свою симпатию к доброму народу русскому, Павел Петрович Свиньин, нашел эту "амальгаму сословностей", как он выражался, для дорогого отечества нашего преждевременной, почему он предпочел сделать партию в вист с двумя-тремя стариками-звездоносцами, непринимавшими участие в увеселениях рябовской младшей братии. И выходит справедливым замечание, что не одно и то же быть тем-то или только казаться этим.
Когда 27-го числа почти все гости, приехавшие на праздник 24 и 25 чисел октября, поразъехались, на половине Никиты Всеволодовича осталось еще несколько молодых людей из его товарищей и приятелей, с которыми молодой наследник Петербургского Креза собирался поехать к себе в "Отраду" с целью выманить туда и Всеволода Андреевича с его полуженой, но во всяком случае подругой и спутницей жизни, княгиней Хованской, и там кутнуть самым оригинальным образом, разумеется, не стесняясь ни мало по каламбурной части. Павел Петрович Свиньин, отославший "Карликова Борьку", этого своего журнального Санхо-Пансу [Санчо-Пансу] в Питер, возымел желание сам пожуировать с этой блестящею молодежью, не взирая на то, что в ту пору ему было без малого сорок лет, и вследствие этого он остался в "Рябове" вместе с одним весьма молоденьким секретарем северо-американского посольства. Этот молоденький англичанин был сын тогдашнего великобританского посланника, аккредитованного при петербургском дворе, краснолицего до багровости и седого, как лунь, но бодрого и величественного старика мистера Бэгота, о котором его супруга, посмешище нашего тогдашнего, весьма щепетильного, высшего круга, говаривала со своим ужасным акцентом, когда ее спрашивали о здоровье ее мужа: "Mister Bagott est un peu ivre aujourdhui", что означало в междустрочии, всем понятном, что почтенный представитель в России великобританского государства был мертвецки пьянь и уже суток двое без просыпу спал. В таких случаях, однако, английскому винопийце очень хорошо помогал кувшин наших всероссийских кислых щей с огуречным рассолом, что он, по своей лошадиной натуре, предпочитал всякой soda-water. Сынок же мистера Бэгота был совсем не в его роде, представляя собою смесь француза с гайдпаркским джон-булем. Павел Петрович познакомился с юным Бэготом сперва в Париже, у знаменитого Лафайета, которого злые языки считали отцом этого юноши, а потом укрепил это знакомство в Лондоне на скачках, на петушьих и кулачных боях, в библиотеках и музеях в лондонский сезон, кажется, 1821 года. В Петербурге в то время мало было говорящих по-английски; французский язык преобладал во всех слоях общества, — в высшем, вельможном, среднем, дворянском и негоциантском и низшем, чиновничьем и купеческом. Павел Петрович болтал по-английски довольно бойко и живо, хотя не слишком правильно. Мистер Бэгот № 2 был снисходителен к этим ошибкам против английских просодии и грамматики и, за неимением в Питере лучшего сотоварища, виделся со Свиньиным чуть не ежедневно. Отец молодого Бэгота с женою и сыном жил в доме Рибаса, где теперь дворец принца Ольденбургского; а Павел Петрович Свиньин, le patriote du kwass, как его в шутку называло тогдашнее высшее общество, квартировал в верхнем этаже дома Жербина, против нынешнего сквера Михайловского дворца, где у Свиньина была квартира в 10 комнат, наполненных его более или менее замечательным историко-этнографическим музеем и довольно богатою русскою картинною галерею. Paul Svignine с Arthur Bagott были почти неразлучны до 30-х годов, когда Павлу Петровичу пришла мысль жениться и обзавестись семейством. Одна из его дочерей замужем за литератором Писемским, который сам, да и старики его в галичском уезде, костромской губернии, со Свиньиными были всегда близкими соседями.
Не излишним считаю здесь сказать, что в 1822 году все дамские моды были очень изящны, не будучи снабжены неестественными тальями под мышками а la Josephine, ни тальями a la guepe (осиными) 30-х годов, ни отвратительными кринолинами 40-50-х годов, ни японскими костюмами 60-70-х годов; они отличались натуральною пропорциональностью и вполне подражали грациозным костюмам древних гречанок, как изображает их классическая скульптура. Я рассматривал картинки модных журналов 20-х годов и находил, что, по моему, по крайней мере, убеждению, наши дамы, из уважения к изящному вкусу, не должны были с этого времени подчиняться капризам парижских модисток, а остановиться раз навсегда на модах двадцатых годов. Того же нельзя сказать о нарядах мужских, состоявших, как я уже сказал, из довольно грациозной шляпы-цилиндр a la Боливар, разноцветных суконных, а отчасти, в парад, и бархатных фраков с металлическими и перламутровыми пуговицами, при панталонах из казимира или шелкового трико, или черных, или цветных, но всегда не одного цвета с фраком, надеваемых под сапоги в виде ботфорт с желтыми иногда отворотами по утрам, но без них после обеда. Черный галстух не существовал при фраке, а был в употреблении белый, или атласный, или батистовый, с батистовою рубашкою, манжетами и накрахмаленными брыжжами. В 21-м и 22-м годах начали появляться изредка нынешние брюки сверх сапогов со штрипками и черные атласные галстухи с брильянтовыми булавками. Это называлось американскою модою, и П.П. Свиньин, вместе с мистером Бэготом младшим, был ее инициатором в Петербурге, точно так как он ввел обычай не опрокидывать чайную чашку [знак насыщения, "подливать, наполнять заново не надо"], а класть в нее ложечку, a l'anglaise. По крайней мере он уверял в этом всех и каждого, и не только словесно, но даже печатно, именно в предисловии к книге, изданной им в 20-х годах, иллюстрированной видами Петербурга с подробными хотя и очень мало точным и неверным описанием, где все цифры или увеличены, или убавлены в громадных размерах, по произволу и по капризу автора-издателя. Из числа рябовских гостей только он и его английский приятель были в черных галстухах и в длинных брюках. На англичанине был фрак цвета Marie-Louise, т.е. василькового с золотыми пуговицами, а панталоны из светлобронзового казимира; а на Павле Петровиче фрак был цвета вареного кофе без сливок, т.е. черного кофе, темнокофейного значит, а брюки цвета cafe au lait (кофе с молоком) или светлокофейного, очень нежного.
Почтенный Павел Петрович беспрестанным расхваливанием самого себя в эти трое суток так набил всем оскомину, что, несмотря на его вычурные комплименты Рябову и его амфитрионам, меньшой из них, Никита Всеволодович, искренно пожелал, чтобы г-н издатель патриотического журнала был бы теперь хоть в Вашингтоне или в салоне Лафайета, о которых почти без умолку болтал, но никак не у них в доме. О своем желании он сообщил своим приятелям и товарищам, камер-юнкерам: Мятлеву и Жадовскому (7), собиравшимся сесть на подведенных им прелестных английских гунтеров, чтоб сделать horsebeak promenade перед полдником, в видах усиления аппетита. Они порешили отделаться от надоедливого гостя. Не прошло и четверти часа, в которые Павел Петрович успел уже с три короба наболтать об Америке, разыгрывая гоголевского Хлестакова, о котором в ту пору, конечно, и помина не было, молодые люди возвратились, объявляя, что в Рябово едет приютинский сосед (8), Алексей Николаевич Оленин, le petit poucet, как его называли, по причине его крохотного роста, и везет с собою колоссального Ивана Андреевича Крылова, живущего в Приютине в особом домике, называемом Крыловскою кельею.
— Да разве Алексей Николаевич возвратился из Рима, Парижа и Дрездена, куда ездил, по высочайшему повелению, как директор академии художеств?— спросил Свиньин.— Вчера только вечером возвратился, — отвечал И.П. Мятлев, — и узнав о празднествах, бывших в Рябове, едет к его высокопревосходительству Всеволоду Андреевичу для принесения ему поздравления, хоть запоздалого, но il vaut mieux tard que jamais (лучше поздно, чем никогда), и везет с собою знаменитого фабулиста [см. фабула], который обещает прочесть какую-то новую басню или сказку "Медный лоб". Мы с Жадовским ехали подле окон их кареты; они на шестерике древних Россинантов [см. Росинант] плетутся шагом, а мы прискакали сюда во весь карьер наших британцев, чтоб предупредить хозяев Рябова о таких милых гостях.— Предварение необходимо, особенно о Крылове, — нисколько сконфузясь и побледнев, сказал Свиньин, — потому что он жрет [кушает] за пятерых, о чем необходимо предупредить метр д'отеля. Какую это сказку он хочет читать? Я что-то в городе слышал, что не он, Иван Андреевич, а воспеватель пьяных квартальных, тривиальный и циничный Александр, Ефимов сын, Измайлов, издатель-редактор так называемого им "Благонамеренного", недавно что-то настрочил под этим названием и даже уже читал много мечтающим о своем гениальном уме братьям Княжевичам (9).
Затем Павел Петрович переговорил по-английски со своим спутником англичанином, мистером Бэготом № 2, который жег уже, кажется, пятисотую соломенную пахитоску, так как тогда не было в обычае курить что-либо более солидное, трубку или сигару (о папиросах, явившихся с 40-х годов, никто и понят не имел), в домах истинно порядочных. Результат этих переговоров выразился в том, что Павел Петрович и Бэгот, наскоро распрощавшись с хозяевами, под предлогом каких-то важных дел, в своей коляске четверней быстро ускакали в Петербург, где Павел Петрович рассказывал всем, кто только хотел его слушать, что будь он один, он остался бы в Рябове и сумел бы вынести, по долгу патриота, омерзительный цинизм Ивана Андреевича Крылова, с которым невозможно благовоспитанному человеку быть за столом, — так он неряшлив, так он грязно и прожорливо ест, напускаясь на все блюда с каким-то неистовством и забрызгивая соседей.— Из чувства святого патриотизма, — говорил, запыхиваясь, Павел Петрович, — я не могу сделать свидетелем такого свиньячества, совершаемого знаменитым русским Лафонтеном и Федром, иностранца, английского гражданина, которому надо у нас показывать все с казоваго конца, а всю дрянную сторону нашего быта и нашей жизни будем знать про себя. Il faut laver notre linge sale en famille (т.е. надобно у себя в семье стирать свое грязное белье), словом, не выносить сора из избы.
Пока Павел Петрович катил в Петербург, в Рябове гостеприимные хозяева с радостью принимали своего приютинского соседа, только что прибывшего из чужих краев и приехавшего теперь вместе со своим постоянным летним гостем, чудаком из чудаков, столько же богатым странностями и оригинальностью, как и талантом, Иваном Андреевичем Крыловым. Никита Всеволодович, зная вкусы русского Лафонтена, распорядился угостить его настоящими русскими щами, бараньим боком с кашей, уткой с груздями, поросенком под хреном со сметаной и подовыми пирогами. Все это богатырь (физиономия которого всем хорошо известна по его портретам и по памятнику в Летнем саду), в сером испачканном и испятнанном, широком, как балахон, с несколькими заплатками фраке, с салфеткою, заткнутою во все полотнище за белый грязный галстух, ел с гомерическим аппетитом, запивая ковшами ледяного русского кваса. Так наевшись и так напившись, Крылов, не принимая участия в обеде a la frangaise, ни в беседе, напоминавшей собою все тонкости разговора supreme bon ton, каким отличались все гости и сами хозяева Рябова, — крепко всхрапнул в креслах, не вынув даже салфетки из-за галстуха. Когда он выспался и выпил со сна добрый графин воды прямо с ледника, холодной, как лед, то крякнул и спросил:— А будет ли дозволено мне, мужику невоспитанному, трубочкой позабавиться или сигару пососать да подымить?— Все к услугам Ивана Андреевича, — был ответ, — да та беда, что у нас во всем Рябове, даже у литейных и иных мастеров иностранцев, нет сигар, а водится только табак кнастер.— Сигара имеется со мною, — объяснил Крылов, вынимая ее из расшитого по канве шелками порт-сигара, вместе с фосфорическою зажигалкою, какие любители курения носили при себе; — мне нужно было только разрешение.
И он тотчас зажег толстую бременскую сигару и окружил себя огромным и густым облаком дыма.— Хорошо ли вы выспались, Иван Андреевич? — спрашивали Крылова.— Превосходно, — отвечал он, — и во сне окончательно сочинил начатую мною наяву одну сказочку, про того белого бычка, который, как рассказал нам это римлянин Федр по-латыни и как передал потом нам Лафонтен по-французски, — любил больно врать и заврался до того, что его самого волки съели. Ха! Ха! Ха!— Так вы, Иван Андреевич, эту басню: "Молодой бык лжец", переделали на русские нравы и в русские стихи?— Ну, не то, чтоб переделал, а тем паче перевел, — улыбался Крылов, — а только перекроил на другой салтык: из басни сделал сказку и назвал ее, как я давеча по дороге говорил Ивану Петровичу: "Лгун".— Но, — сказал Мятлев, — Павел Петрович Свиньин, который еще сегодня утром был здесь и которому, винюсь, я разболтал о вашей сказке, говорил, что сказка эта написана Измайловым, а не вами, Иван Андреевич. А впрочем, Павел Петрович так часто грешит против правды, что, может быть, и тут что-нибудь да не так..— Ха! Ха! Ха! — грохотал Крылов, — ха! ха! ха! Это уморительно! Павлуха Свиньин сказал в первый раз правду, а Иван Крылов солгал! Уморушка! Ха! Ха! Ха! Я в лжецы, как кур во щи, попался! И дело: не в свои сани не садись, Крылову не место в свиньинских пошевнях [. ]. Ну, точно это сказка не моя, а Измайлова, который написал ее на днях и мне только что вчера привез, прося пока выдавать за мою, хотя шут гороховый, мастодонт в очках, сам сознался, что как только написал ее на той неделе во вторник, читал у такого же толстяка, как мы с ним, именно у Дмитрия Максимовича Княжевича. Да, насчет наших громадных размеров, нас всех троих, рядом за ужинным столом сидевших, много зубоскалил известный наш фигляр Николай Иваныч Греч, когда мы у него 5 октября нынешнего года все собрались на его вечерину по случаю десятилетнего юбилея его журнала "Сын Отечества". Своих басен я почти никогда в обществах не читаю, а если и читаю, то только в Приютине Оленину, да в Павловске императрице Марии Федоровне. Но чужую, и не басню, а сказку, извольте прочту вам, господа, в благодарность за сальник и за свиного Вениамина под сметаной. Чур только, не повторяйте ее Павлу Петровичу Свиньину, а то тогда его никаким калачом в Рябово не заманите, хотя Измайлов и уверяет, что Свиньин ни за что в поднесенном ему Александром Ефимовичем зеркале себя узнать не захочет.
И Крылов начал наизусть читать своим приятным и необыкновенно ясным голосом:
Павлушка — медный лоб (приличное прозванье!)Имел ко лжи большое дарованье.Мне кажется, еще он в колыбели лгал;Когда же с барином в Париже побывалИ через Лондон с ним в Россию возвратился,Вот тут-то лгать пустился!Однажды. Ах, его лукавый побери. Однажды этот лгун бездушныйРассказывал, что в Тюльери [Тюэльри]Спускали шар воздушный."Представьте, говорил, — как этот шар велик!Клянуся честию, такого не бывало!С Адмиралтейство. Что? Нет, мало! —А делал кто его? — Мужик,Наш русский маркитант, коломенский мясник,Софрон Егорович Кулик,Жена его МатренаИ Таня, маленькая дочь.Случилось это летом в ночьВ день именин Наполеона.На шаре вышиты: герб, вензель и корона.Я срисовал. Хотите, покажу. Но после. Слушайте, что я теперь скажу:На лодочку при шаре посадилиПять тысяч человек стрелковИ музыку со всех полков.Все лучшие тут виртуозы были.Приехал Бонапарт — и заиграли марш.Наполеон махнул рукою,И вот Софрон Егорыч наш,В кафтане бархатном, с предлинной бородою,Как хватит топором, —Канат в миг пополам; раздался ружей гром,Шар в небе очутилсяИ вдруг весь газом осветился.Народ кричит: "Vive! Vive Napoleon!Bravo, bravo, Monsieur Sophron!Шар выше, выше все — и за звездами скрылся.А знаете ли, где спустился?На берегу морском, в Кале!Да опускаяся к земле,За сосну как-то зацепилсяИ на суку повис;Но по веревкам все спустились тотчас вниз;Шар только прорвался и больше не годился.Каков же мужичек Кулик?"— "Повесил бы тебя на сосну за язык,Сказал один старик; — Ну, Павел, исполать! Как ты людей морочишь!Обманывал бы ты в Париже дураков,Не земляков.Смотри, брат, на кого наскочишь. Как шар-то был велик?""Свидетелей тебе представлю, если хочешь:В объеме будет с полверсты".— Ну как же прицепил его на сосну ты?За олухов, что ль, нас считаешь?Прямой ты медный лоб. Ни крошки нет стыда!"Э! полно, миленький (10), неужели не знаешь,Что надобно прикрасить иногда".
Личности, достойные полного доверия и владеющие письменными фактами, а именно "Мемуарами А.Е. Измайлова", при жизни его им веденными, рассказывали мне этот замечательный случай литературного быта двадцатых годов, бывший в Рябове, почему я и счел за нужное включить его в эту статью о трехдневном рябовском празднестве в октябре 1822 года.. 1 Под этим именем подразумевался хозяин дома и владелец Рябова.2 Камер-юнкерский мундир.3 Название это носила собственная дача Никиты Всеволодовича, близь Рябова.4 Из блюдолизного желания подслужиться вкусам могучего и богатого каламбуриста, автор стишков и сам каламбурит. (Кас. Кас.)5 Замечательно, говорил мне Дормидон Селифонтьевич, что шарада эта была сочинена коротышем с прекарикатурной фигуркой в очках, Борисом Михайловичем Федоровым, издателем многих тысяч экз. детских книжонок, кропателем каких-то розысканий и откапываний по части русской истории и древностей, автором нестерпимо скучного исторического романа "Князь Курбский", о котором говорили тогда, что настоящий Курбский бежал из России, а этот книжный заставляет сам бежать от себя читателя. Наконец, это тот Борис Федоров, который был сотрудником чуть ли не всех журналов и газет в моменты их изданий, тот, который в 20-х годах был хвостиком такой кометы, как Свиньин, в 30-х терся около Воейкова, в 40-х душою слился с Бурачком, наполняя его снотворный журнал «Маяк» своими: снотворною прозою и «гадкими» стихами, по мнению Пушкина, сказавшего однажды, смеха ради:
Карликова (читай Федорова) Борьки Эпиграммы сладки, Мадригалы горьки, А стихи все до одного гадки.
Достойно внимания, что этот "мастодонт нашей печатной литературы", как однажды в 60-х годах, в своей "Иллюстрации", назвал его Влад. Раф. Зотов, после чуть ли не сорокалетнего вдовства, обретаясь в безбрачии и, во всем подобный бывшему некогда другу его, знаменитому и жестокосердому к печатному слову, цензору Александру Ивановичу Красовскому (см. "Русск. Архив" 1873 в 1874 годов), вступил в законный брак. "Искра", кажется, 1860 г., делая различные пожелания всем тогдашним литераторам и предлагая им свои новогодние подарки, предложила ему, Борису Михайловичу, "венчальные свечи". Много было тогда в публике по этому случаю хохота. (Кас. Кас.)6 Я причиняю просителю ужасное горе. Переверните меня.7 Это был Иван Евстафьевич Жадовский, рано умерший в Петербург, между тем как брат его, недавно, в 1873 году, умерший в Царском Селе, в чине тайного советника, Анастасий Евстафьевич, попал в книгу г-на Лютецкого: «Замечательнейшие уголовные процессы» М. 1867 г.8 Приютино, мыза в нескольких верстах от Рябова, принадлежавшая Алексею Николаевичу Оленину, который летом там всегда жил и устроил домик для своего приятеля И.А. Крылова. В 1849 году, когда Приютино принадлежало доктору Ф.М. Адамсу, — были еще следы этого домика, служившего сараем для картофеля.9 Братья Княжевичи, чешского происхождения, все служили, преимущественно в министерстве, финансов. Они занимались русской литературой очень успешно и особенно превосходно переводили с немецкого для Гречева «Сына Отечества» разные повести и целые романы Старший из них был Дмитрий Максимович, умерший лет 20 назад. Он был попечителем одесского учебного округа. После него остались сыновья, из которых один, кажется, шталмейстером при дворе. Второй Княжевич, Александр Максимович, умерили в 1872 году, был министром финансов. Владислав и Николай Максимовичи Княжевичи были председателями казенных палат, первый — екатеринославской, второй — рязанской. Все эти Княжевичи были люди замечательные и достойные, оставившие о себе хорошую память и следы в литературе. (Кас. Кас.)10 Выражение, которое П.П. Свиньин, по привычке, в нецеремонном разговоре беспрестанно употреблял. * * * ОГЛАВЛЕНИЕ.I. Граф Дмитрий Иванович Хвостов. . 1II. Егор Федорович Ганин. . 73III. Бригадир Иван Семенович Брызгалов. . 134IV. Боярский пир в начале XIX столетия. . 162V. Савва Яковлев. . 216VI. Добавление к монографии "Граф Хвостов". . 270 * * *