Уэйд Дэвис: Указущие путь. Сезон бурой гиены
Уэйд Дэвис — канадский антрополог и этноботаник, лауреат многочисленных почётных наград, автор нескольких бестселлеров и документальных фильмов. Его цикл лекций под названием «Указующие путь: почему древняя мудрость имеет значение в современном мире» — это ода человеческому гению, породившему разнообразие языков и культур, многие из которых могут быть утеряны из-за агрессивного наступления цивилизации на отдалённые уголки планеты. В первой лекции Дэвис рассказывает о возникновении и миграции первых людей и приглашает в Африку, чтобы познакомиться с народом, от которого пошло всё человечество.
Одно из главных удовольствий путешествий — это возможность пожить среди народов, которые не забыли древний образ жизни и по-прежнему чувствуют своё прошлое в ветре, прикасаются к нему в отполированных водой камнях, ощущают его вкус в горьких листьях растений. Знать о том, что шаманы Амазонии по-прежнему путешествуют за пределы Млечного Пути, что мифы инуитских старейшин по-прежнему исполнены смысла, что буддисты Тибета по-прежнему следуют дхарме — означает помнить главнейший урок антропологии: что модель общества, в котором мы живём — лишь одна из возможностей, следствие череды определённых интеллектуальных и духовных выборов, сделанных нашей культурой много поколений назад.
Путешествуя вместе с кочевниками-пунанами из лесов Борнео, приверженцами культа вуду с Гаити, курандерос из перуанских Анд, караванщиками из красных песков Сахары или пастухами яков со склонов Джомолунгмы, мы осознаём, что существуют другие варианты взаимоотношений с окружающим миром. Этот факт преисполняет нас надеждой.
Все вместе мириады культур создают интеллектуальную и духовную паутину жизни, которая окутывает всю планету и настолько же важна для всеобщего благополучия, как и биологическая паутина жизни, известная как биосфера. Эту социальную паутину можно назвать «этносферой» и определить как сумму всех мыслей, прозрений, мифов и верований, порождённых воображением человека со времён зарождения сознания. И как биосфера разрушается из-за уничтожения естественной среды обитания и последующего вымирания видов животных и растений, так и этносфера — только намного быстрее. Ни один биолог не может представить себе, чтобы сегодня пятьдесят процентов всех видов вымирали. Однако этот апокалиптический сценарий в области биологического разнообразия несравним с самым оптимистическим сценарием в области культурного разнообразия.
Предвестник этого процесса — исчезновение языков. Язык — это не только набор грамматических правил или словарный запас. Это искра человеческого духа, средство связи души каждой культуры с материальным миром. Каждый язык — это девственный лес разума, водосбор мысли, экосистема духовного потенциала. Из семи тысяч используемых ныне языков половина не преподаётся подрастающему поколению. Если ничего не изменится, они исчезнут ещё при нашей жизни. Только подумайте: половина языков на планете находятся на грани исчезновения. Что может быть более печальным, чем оказаться последним из своего народа, кто говорит на родном языке и не иметь возможности передать мудрость предков или помочь добиться светлого будущего потомкам? Такая трагическая судьба постигает кого-то на земле каждые две недели. В среднем каждые четырнадцать дней старейшина умирает и уносит с собой в могилу последние слова на родном языке, а это означает, что через одно или два поколения мы станем свидетелями утраты половины культурного наследия человечества.
Некоторые невинно спрашивают: «Не будет ли нам легче жить, если мы все будем говорить на одном языке?» Я всегда отвечаю на это: «Отлично, но пусть этим всемирным языком будет хайда, йоруба, лакота, инуктитут или сан». Тогда люди вдруг понимают, что означает не иметь возможности говорить на своём родном языке. Я не могу представить себе мир, в котором я не смогу говорить на английском, ведь это не только красивый язык, но и мой родной язык, выражение того, кто я есть. В то же время я не хочу, чтобы он уничтожил другие языки мира, как какой-то культурный нервно-паралитический газ.
Само собой, на протяжении истории языки возникали и исчезали. На улицах Багдада больше не говорят на вавилонском, а на холмах Италии — на латыни. Но здесь снова приходится кстати аналогия с биологией. Вымирание — естественное явление, но по большей части видообразование (возникновение новых форм жизни) опережало его на протяжении последних шестисот миллионов лет, делая мир всё более разнообразным. Когда латынь перестала быть слышна в Риме, она нашла новое выражение в романских языках. Сегодня как животные и растения исчезают в ходе беспрецедентной волны вымирания, так и языки исчезают с такой скоростью, что не оставляют после себя потомства. Тогда как по подсчётам биологов около двадцати процентов млекопитающих, одиннадцать процентов птиц и пять процентов рыб находятся под угрозой вымирания, а ботаники ожидают потери десяти процентов флористического разнообразия, лингвисты и антропологи сталкиваются с неизбежным исчезновением половины существующих в мире языков. У более чем шестисот — менее сотни носителей. Существование примерно трёх с половиной тысяч поддерживается менее чем одним процентом населения планеты. В то же время десять самых популярных языков процветают; они являются родными языками для более чем половины человечества. Восемьдесят процентов населения всего мира говорят на одном из восьмидесяти трёх языков. Но как же стихи, песни и знания, зашифрованные в других языках, и все те культуры, которые являются хранителями 98,8 процента языкового разнообразия мира? Становится ли мудрость старейшины менее важной лишь потому, что он обращается всего к одному человеку? Зависит ли ценность народа от его численности? Вовсе нет. Каждая культура по определению — жизненно важная ветвь нашего генеалогического дерева, хранилище знаний и опыта, а при благоприятных условиях — и источник вдохновения и надежды на будущее. «Утрата языка, — сказал незадолго до смерти Кен Хейл, лингвист из Массачусетского технологического института, — означает утрату культуры, интеллектуального богатства, произведений искусства. Это всё равно что сбросить бомбу на Лувр».
Но что в действительности стоит на кону? И что следует предпринять по этому поводу, если вообще следует? За последние несколько лет вышло много книг, констатирующих распространение по всему миру технологий и современного образа жизни, и утверждающих, что земля плоская и что весь мир сливается воедино под властью одной экономической модели. Читая эти книги, я думаю о том, что, вероятно, путешествовал по совсем другим местам. Земля, которую мне посчастливилось знать, совершенно определённо не плоская. Она изобилует горными вершинами и долинами, удивительными аномалиями и божественными откровениями. История не остановилась, а процесс культурного преобразования настолько же динамичен, как и прежде. Мир может показаться однородным только тем, кто настойчиво продолжает истолковывать всё через призму одной-единственной культурной парадигмы — своей собственной. Для тех, у кого есть глаза и сердце, мир остаётся богатой и сложной топографией духа.
Может показаться необычным начинать похвалу культуре с генетики — но именно с неё всё начинается. На протяжении более десяти лет мой друг и коллега по Национальному географическому обществу Спенсер Уэллс возглавлял амбициозный глобальный проект, имеющий целью сквозь пространство и время проследить путешествие человечества. Открытие, сделанное им и другими популяционными генетиками — одно из главных откровений современной науки. Уэллс напоминает, что мы являемся результатом более чем миллиарда лет эволюции. Наша ДНК — это исторический документ, уходящий корнями к возникновению жизни. Каждый из нас — отдельная глава в величайшей из когда-либо написанных историй, повествовании об исследованиях и открытиях, память о которых сохранилась только в мифах, но информация о которых зашифрована в нашей крови.
Каждая клетка в нашем теле содержит тайну, двойную спираль из четырёх видов молекул, четырёх простых букв — A, C, G и T, — связанных в сложные последовательности, ответственные за каждую крупицу жизни. В нашем теле содержится шесть миллиардов единиц информации. Если ДНК одного человека распрямить в линию, она достанет не только до луны, но и до трёх тысяч других равноудалённых от земли небесных сфер. В жизни эта цепь распределена по сорока шести хромосомам, которые передаются из поколения в поколение. С каждым потомством эти хромосомы перемешиваются таким образом, что каждый ребёнок рождается с уникальной комбинацией генетических данных его родителей.
Тем не менее главные составляющие остаются неизменными. В ядре каждой клетки Y-хромосома, обуславливающая мужской пол и состоящая из более чем пятидесяти миллионов нуклеотидов, передаётся от отца к сыну в более-менее неизменном состоянии. В митохондриях каждой клетки, её энергообразующих органеллах, генетическая информация также передаётся через поколения неизменной, но от матери к детям. Благодаря этому две эти нити ДНК выполняют роль некой машины времени.
Почти вся человеческая ДНК, около 99,9 процента трёх миллиардов нуклеотидов, одинакова у всех людей. Но в оставшейся 0,1 процента содержатся различия в исходном коде, которые представляют собой важнейшие сведения о предках человека. В процессе транскрипции и репликации генетической информации, миллиардов единиц данных, неизбежно случаются небольшие сбои, или мутации. Одна-единственная мутация редко влечёт за собой внешние изменения. Замена одной буквы в коде не меняет цвет кожи, рост и уж тем более умственные способности и судьбу человека. Однако этот генетический сдвиг навсегда остаётся запечатлённым в генах потомков этого человека. Эти отдельные унаследованные мутации служат маркерами, которые за последние двадцать лет позволили популяционным генетикам восстановить историю возникновения и миграции человечества с точностью, которую невозможно было себе представить ещё одно поколение назад.
Изучая различия между ДНК разных людей и отслеживая появление маркеров, с течением времени можно определить происхождение рода. Создаются два эволюционных дерева, одно по линии отцов и сыновей, другое — матерей и дочерей, и всё путешествие человечества в пространстве и времени прослеживается с невероятной точностью.
Согласно мнению подавляющего большинства учёных, вплоть до отметки примерно в шестьдесят тысяч лет назад всё человечество жило в Африке. Затем — возможно, по причине изменений в климатических и экологических условиях, приведших к дезертификации африканских травянистых сообществ, — небольшая группа мужчин, женщин и детей — возможно, не более ста пятидесяти человек — покинули древний континент и начали колонизацию мира. Когда популяция превышала ёмкость среды, часть отделялась и двигалась дальше. Информация, содержащаяся в ДНК, свидетельствует, что когда небольшие группы отделялись, они несли с собой только долю генетического разнообразия, изначально свойственного населению Африки. Наука показывает, что в случае со всеми культурами, где бы они ни находились, генетическое разнообразие уменьшается тем больше, чем дальше в пространстве и времени от Африки они оказались. Опять же, эти различия не отражаются на фенотипе и не влияют на потенциал человека. Они попросту служат маркерами культурной карты, показывая, где и когда наши предки отправились в путь.
Первая волна миграции прошла вдоль береговой линии Азии и достигла Австралии за пятьдесят тысяч лет до нашей эры. Вторая волна отправилась на север через Ближний Восток, а затем повернула на восток, ещё раз разделившись около сорока тысяч лет назад на три направления: первая часть двинулась на юг, в Индию, вторая — на запад и юг, в южный Китай, а третья — на север, в Центральную Азию. Оттуда две последующие волны миграции привели людей на запад, в Европу (тридцать тысяч лет до нашей эры) и на восток в Сибирь, которая была заселена за двадцать тысяч лет до нашей эры. Наконец, примерно двенадцать тысяч лет назад, в то время как ещё одна волна с Ближнего Востока отправилась в Юго-Восточную Европу и люди переселились на север из Китая, небольшая группа охотников пересекла сухопутный мост Берингия и впервые установила присутствие человека в Америке. Через две тысячи лет их потомки достигли Огненной Земли. Таким образом, за две с половиной тысячи поколений, или сорок тысяч лет, наш вид заселил весь обитаемый мир.
Прежде чем продолжить, я бы хотел объяснить, почему я считаю эти исследования в области генетики настолько важными. Ни одно научное достижение за время моей жизни, кроме разве что взгляда на землю из космоса, с борта «Аполлона», не сделало больше для освобождения человеческого духа от тирании узких взглядов, преследовавшей нас с начала времён.
Как социальный антрополог я был обучен верить в историю и культуру как главные детерминанты человеческой деятельности. Другими словами, в социологизм, а не нативизм. Антропология возникла как попытка понять экзотического Другого, с надеждой, что, приняв существование разных культурных особенностей, мы сможем обогатить своё понимание человеческой природы и свою собственную человечность. Однако на раннем этапе развития дисциплина была поставлена на службу идеологии своего времени. В девятнадцатом веке антропологи стали слугами Короны и были отправлены в отдалённые уголки империи с заданием понять странные племенные народы, чтобы их можно было успешнее контролировать.
Теория эволюции превратилась в обществознание, что было выгодно эпохе. Именно антрополог, Герберт Спенсер, придумал фразу «выживание наиболее приспособленных». В период, когда Соединённые Штаты строились силами африканских рабов, а британское общество было настолько стратифицировано, что дети богатых были в среднем на шесть дюймов выше детей бедных, теория, предоставлявшая научное обоснование расовым и классовым различиям, была очень удобна.
Эволюция предполагала изменения во времени и вместе с викторианским культом совершенствования подразумевала развитие человеческой деятельности, лестницу к успеху, ведущую от примитивного человека к цивилизованному, от племенной деревни в Африке к Лондону и великолепию Стрэнд. Мировые культуры стали рассматриваться в качестве живого музея, где отдельные сообщества представляли собой законсервированные во времени ступени эволюции на пути к цивилизации. Из этого непреложно следовало, что развитые общества имели моральный долг помогать отсталым, цивилизовать дикаря, что опять же играло на руку империи. «Я утверждаю, что мы — лучшая нация в мире, — говорил Сесиль Родс, — и чем большую часть мира мы заселим, тем лучше будет для человечества».
Сесиль Джон Родс (1853–1902) — южноафриканский политик, предприниматель, организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке
Ему вторил Джордж Натаниел Керзон, одиннадцатый вице-король Индии: «В мировой истории не было ничего более великого, чем Британская Империя, ни одного настолько же великолепного инструмента на благо человечества. Мы должны посвятить все свои силы её сохранению». Когда его спросили, почему в правительстве Индии не работало ни одного индуса, он ответил: «Потому что среди трёхсот миллионов жителей субконтинента не нашлось ни одного человека, способного выполнять эту работу».
Джордж Натаниел Керзон (1859–1925) — английский публицист, государственный деятель. Вице-король Индии (1899–1906), министр иностранных дел Великобритании (1919–1924), лидер палаты лордов (1916–1925)
Постулировав превосходство викторианской Англии, антропологи задались целью обосновать его. Ложное измерение человека в науке началось, когда френологи со штангенциркулями и линейками принялись документировать ничтожные различия в морфологии черепа, которые предположительно отражали врождённые различия в уровне интеллекта. Очень скоро физические антропологи взялись фотографировать и измерять людей по всему миру, руководствуясь ложным представлением, что полная классификация нашего вида может быть составлена путём простого сравнения частей тела, формы конечностей, текстуры волос и цвета кожи. Линней, отец классификации, ещё в конце восемнадцатого века определил, что все люди принадлежат к одному и тому же виду, Homo sapiens, «человек разумный». Но он перестраховался, выделив пять подвидов, которые он назвал afer (африканец), americanus (коренной американец), asiaticus (азиат), europaeus (европеец) и всеобъемлющий таксон monstrosus, который включал все остальные народы, настолько причудливые для европейского глаза, что они не поддавались классификации.
Через более чем столетие после Линнея физическая антропология, руководствуясь ложным и избирательным прочтением Дарвина, приняла концепцию расы как должное. Подтверждение подобных заблуждений стало обязанностью учёных и исследователей. Одним из тех, кто отправился писать расовую сагу, был офицер британской армии Томас Уиффен. Путешествуя вниз по течению реки Путумайо в колумбийской Амазонии на пике резиновой лихорадки, он описывал лес как «ужасного врага».
«Воздух тяжёлый от испарений, исходящих от постепенно разлагающихся опавших листьев, — писал он. — Миролюбивый и мягкий индеец — это плод пылкого воображения. Индейцы по самой своей природе жестоки».
В то время, когда тысячи индейцев бора и уитото забирались в рабство и уничтожались, он советовал будущим путешественникам ограничивать исследовательские группы не более чем двадцатью пятью людьми: «Таким образом, — писал он, — будет меньше поклажи и можно будет нести больше винтовок для обеспечения безопасности экспедиции».
Уиффен, чья книга «Северо-Западная Амазония» пользовалась широкой популярностью после её публикации в 1915 году, утверждал, что был свидетелем пиров каннибалов. Другие академические исследователи того периода, хоть и были более сдержанны, тем не менее разделяли подход, который Майкл Тоссиг называл «пенис-школой физической антропологии». Французский антрополог Эженио Робюшон, который также спустился по Путумайо, Реке Смерти, отмечал, что «у большинства уитото тонкие и жилистые конечности». Другая глава его книги начинается так: «У Уитото серовато-медная кожа, которая соответствует номерам двадцать девять и тридцать по шкале Парижского антропологического общества». Сноска в книге Уиффена гласит: «Робюшон утверждает, что молочные железы женщин грушевидные, и на фотографиях ясно видны грушевидные груди с пальцевидными сосками. Я же нашёл, что они скорее напоминают сегмент сферы, с не слишком заметными ареолами и полусферическими сосками».
Но не все были увлечены измерением грудей и черепов. Те, кто предпочитал смотреть в будущее и представлять более совершенный мир, модифицировали теорию Дарвина в надежде создать новое и лучшее общество. Евгеника (от древнегреческого «хорошего рода») — движение, получившее развитие на рубеже двадцатого века — призывало к избирательному воспроизводству здоровых людей с целью улучшить генофонд человечества. К двадцатым годам двадцатого века этот идеал выродился в обоснование для принудительной стерилизации и искоренения девиантного поведения. Ведь если генофонд можно было улучшить избирательным воспроизводством, той же цели несомненно можно было достичь и устранением нежелательных элементов. Таким был извращённый научный принцип, который позже позволил немцам оправдать систематическое истребление миллионов невинных людей.
Учитывая такую грязную историю, нелепые амбиции френологии, смертельные последствия евгеники и неизменные уверенность и высокомерие научного сообщества даже при выдвижении самых сомнительных теорий, неудивительно, что многие люди, особенно не принадлежащие к западной культуре, остаются крайне скептически настроены в отношении любой общей теории о происхождении и миграции человека. Тот факт, что для подобных исследований необходимо собирать и анализировать кровь людей из отдалённых и изолированных популяций, вызывает лишь ещё больше беспокойства и негодования. Коренные народы в особенности глубоко оскорбляет допущение, что их родные земли, увековеченные в мифах, могли не быть заселены их предками с начала времён. Высказывались даже предположения, что последние научные открытия касательно нашего генетического наследия могут спровоцировать открытый конфликт и принудительное переселение племенных народов с земель, которые они занимали веками.
Я убеждён, что эти страхи необоснованны. История показывает, что доминирующие группы не нуждаются в поводах, чтобы уничтожить слабых. Нацисты действительно прибегли к псевдонаучным выводам о генетике и расе, чтобы оправдать геноцид, но, как напоминает Стивен Пинкер, марксисты-ленинисты совершали не меньшие злодеяния, руководствуясь псевдонаучными иллюзиями об общественной приспособляемости человека: «Настоящую угрозу человечеству, — пишет Пинкер, — представляют тоталитарные идеологии и отрицание прав человека, а не интерес к вопросу нативизма и социологизма».
Относительно недавно, в 1965 году, американский антрополог Карлтон Кун написал две книги, «Происхождение рас» и «Современные расы человека», в которых он выдвинул теорию о пяти подвидах человека. Очевидно, немногое было усвоено со времён Линнея. Политическое и технологическое доминирование европейцев, говорил Кун, было естественным следствием их генетического превосходства. Он даже утверждал, что «смешение рас может повлечь за собой нарушение генетического, а также общественного равновесия внутри группы».
То, что подобные утверждения, распространённые в годы законов Джима Кроу и сегрегации, серьёзно воспринимались академическим сообществом в 1965 году, должно заставить нас задуматься. Но когда наука утверждает, что раса — это вне всяких сомнений фикция, нам стоит прислушаться. Хочется надеяться, что на этот раз учёные не ошибаются.