Марк Твен Приключения Гекльберри Финна. Переводс английского С. Ильина
1 Марк Твен Приключения Гекльберри Финна Переводс английского С. Ильина Глава I. Я узнаю промоисея в камышах Вы меня не знаете, если, конечно, не читали книжку, котораяназывается «Приключения Тома Сойера», да оно и не важно. Книжку написал мистермарк Твен и там все правда ну, по большей части. Кое-что он преувеличил, но восновном писал по правде. Я его не осуждаю. Отроду не видал человека, которомуне случалось бы иногда приврать не считая, конечно, тети Полли, вдовы, ну и,может быть, Мэри. Тетя Полли это томова тетя Полли, а про Мэри и вдовудуглас как раз в той книжке и рассказано, той, которая в основном правдивая,но, как я уже говорил, с преувеличениями. Вот, а кончается она так: мы с Томом нашли деньги, которыеграбители в пещере прятали, и разбогатели. По шесть тысяч долларов на носзаимели и все золотом. Здоровая такая куча получилась, когда их на стол вывалили.ну, судья Тэтчер взял эти деньги и положил их в банк, под проценты, так что оникаждый божий день приносили нам по доллару больше, чем человек можетпотратить. А вдова Дуглас, она вроде как усыновила меня и надумала сделать изменя цивилизованного человека, но только жить все время в ее доме было тяжело,потому как там все оказалось устроенным по разным унылыми правилам, все чин-чином,так что я, в конце концов, не выдержал и смылся. Напялил мое старое тряпье, сновапоселился в бочке изпод сахара и зажил на свободе в свое удовольствие. Однако ТомСойер отыскал меня и сказал, что собирается сколотить шайку разбойников и меняв нее примет, если я вернусь к вдове и стану приличным человеком. Я и вернулся. Вдова поплакала надо мной, обозвала меня бедной заблудшейовечкой и всякими другими словами, но вовсе не потому, что обидеть хотела. Снована меня новый костюмчик напялили, в котором только одно хорошо и получалось потеть да от неудобства корчиться. В общем, пошло все по-старому. Опять к ужинуколокольчик зазвонил, значит надо к столу идти да не запаздывать. А как придешь,то сразу есть нельзя, подожди, пока вдова не склонит над снедью голову и не побормочетнемного, хотя еда была как еда нормальная, если не считать того, что варилосьдля нее все по отдельности. То ли дело жизнь в бочке: намешаешь всякую всячину,каждая из них сочок даст и всё им пропитается и жевать не надо, само в глоткуидет. После ужина вдова достала книгу и почитала мне про Моисея вкамышах. Поначалу мне страх как хотелось узнать, чего там с ним дальше было, нопотом вдова проговорилась, что Моисей давным-давно помер и мне стало неинтересно чего это ради я про покойника-то слушать буду? Потом мне захотелось покурить, и я попросил у вдовыразрешения. И не получил. Вдова сказала, что это дурная, нечистая привычка, чтоя должен постараться избавиться от нее. Такое нередко случается. Набрасываетсячеловек на что-нибудь, в чем ни аза не смыслит. Вот и вдова волнуется насчетмоисея, который ей даже не родственник, да и проку от него никому никакого онже помер, верно? и при этом виноватит меня за привычку, в которой хоть чтотоприятное есть. А сама, между прочим, табачок-то нюхает и ничего, все правильно, это ж она делает, а не кто другой. А в скором времени приехала, чтобы жить с нами, ее сестра,мисс Ватсон, тощая такая старая дева в очках, и тут же прицепилась ко мне спрописями. Целый час приставала, пока вдова ее не окоротила. Да и то сказать, ябы больше не выдержал. А в следующий час я и вовсе чуть не пропал со скуки, яего весь на стуле просидел, вернее, проерзал. Ну и мисс Ватсон,
2 конечно,завелась: «Не клади сюда ноги, Гекльберри», да «Не горбись так, Гекльберри,сядь прямее», да «Не зевай и не потягивайся, Гекльберри, постарайся вести себяприлично». А потом начала мне про ад втолковывать, а я возьми да и брякни, чтохотел бы туда попасть. Она прямо осатанела, хотя я ж никого обидеть вовсе и недумал. Я только одного и хотел оказаться в каком-нибудь другом месте, ну, обстановкусменить, а уж на какую, это мне было без разницы. А она давай разливаться насчеттого, какие плохие слова я сказал, она, дескать, таких ни за что на свете несказала бы, уж она-то постарается жить так, чтобы попасть на небеса. Мне как-тоне улыбалось оказаться в одном месте с ней, и я решил, что особеннонапрягаться ради этого не буду. Однако говорить ничего не стал, проку-то, однитолько новые неприятности наживешь. А она уже разошлась вовсю, так про эти самые небеса иразливается. Говорит, все, что там требуется от человека, это ходитьдень-деньской с арфой и петь и так во веки веков. Мне и это не шибкопонравилось. Но я опять промолчал. Только спросил, как она думает, попадет тудатом Сойер? и она ответила, что ни в коем разе. Меня это обрадовало, потомукак мне хотелось, чтобы мы с ним в одно место попали. В общем, изводила меня мисс Ватсон, изводила и стало мне,наконец, совсем невмоготу. Но тут пришли негры, мы все помолились, а потомразошлись по кроватям. Я поднялся с огарком в мою комнату, поставил его настол, сел в кресло у окна и попробовал подумать о чем-нибудь веселом да кудатам. Мне до того одиноко было, что просто сдохнуть хотелось. Сияли звезды,листья в лесу шуршали страх как печально, я слышал, как далеко-далеко ухаетсова, рассказывает про кого-то, кто уже помер; слышал, как козодой и собаканаперебой оплакивают кого-то еще, кому это в скорости предстоит; ветерокпытался нашептать мне чтото, а я не мог ничего разобрать и меня от этогохолодная дрожь пробирала. А потом из леса понеслись звуки, какие издаетпривидение, которому охота рассказать о том, что у него на уме, да неполучается, и от этого оно лежать спокойно в могиле не может, ну и вылезает изнее каждую ночь погоревать. И я до того перепугался и затосковал, что пожелалсебе ну хоть какой-нибудь компании. Как вдруг смотрю, по плечу у меня паучокползет, я и сбил его щелчком, да прямиком в пламя свечи ахнуть не успел, а онуже весь скукожился. Ну, до чего это дурной знак, объяснять вам не надо, я ажзатрясся от страха, так что с меня чуть штаны не свалились. Вскочил на ноги,трижды обернулся вокруг себя, каждый раз крестя грудь, а потом перевязалниточкой клок моих волос, это чтобы ведьмы от меня подальше держались. Однакоуверенности особой не испытывал. Такие штуки хороши, если человек найдетлошадиную подкову, да тут же ее и потеряет, не успев к двери прибить, а вотчтобы они помогали отгонять напасти, когда ты паука убьешь, этого я что-то неслыхал. Я снова сел, продолжая трястись от страха, вытащил трубку,чтобы покурить в доме уже мертвая тишь стояла, так что вдова ничего не узналабы. Ну вот, а спустя долгое время в городе забили часы бум-бум-бум двенадцатьударов, и снова все стало тихо, тише, чем прежде. И скоро я услышал, как втемноте среди деревьев треснул сучок, кто-то там шебуршился. Я замер,вслушиваясь. И еле-еле расслышал долетевшее оттуда «мяу, мяу». Отлично! Я какможно тише ответил: «мяу, мяу», погасил огарок и выбрался через окно на навес.а оттуда соскользнул на землю, прокрался между деревьями и, пожалуйста, подними меня ждал Том Сойер. Глава II. Страшнаяклятва нашей шайки На цыпочках, пригибаясь, чтобы не цеплять головами ветки, направилисьмы к дальнему краю парка вдовы. А когда проходили мимо кухни, я наступил на сухойсучок, нашумел. Ну, мы оба присели на корточки и замерли. В двери кухни сиделздоровенный негр мисс Ватсон, Джим, мы его ясно видели, потому что за спинойу него свет горел. Он встал, вытянул шею и с минуту прислушивался. А потомговорит: Кто это тут? Послушал еще, а после прошелся немного на цыпочках иостановился прямо между нами, так что мы до него дотронуться могли бы, почти.ладно, минуты проходят, ни звука не слышно,
3 и все мы так близко один отдругого. Тут у меня коленка начинает чесаться, а поскрести-то ее я не могу, заней зачесалось ухо, за ним спина, прямо между лопатками. Мне казалось, что еслия не почешусь, то помру. Ну, я потом такое много раз замечал если ты попал вприличное общество, или на похороны, или пытаешься заснуть, а не получается, в общем, когда чесаться ну никак нельзя, так непременно на тебя чесотканападет, да еще и в тысяче мест сразу, сверху и донизу. Наконец, Джим говорит: Ну, вы кто? Где вы? Черт дери, я же чего-то слышал. Ладно,я знаю, что сделаю: вот сяду тут, и буду сидеть, пока опять чего не услышу. И он уселся на землю между мной и Томом. Прислонился спинойк дереву, вытянул ноги одна едва меня не коснулась. А у меня засвербел нос.зуд был такой, что слезы на глаза наворачивались. Но я его не почесал. Потомзазудело в самом носу. Потом под носом. Даже и не знаю, как я на месте-тоусидел. И продолжалось это бедствие минут шесть или семь. Чесалось у меня уже водиннадцати разных местах. Я решил, что больше и минуты не выдержу, однакостиснул зубы и решил попробовать. И тут Джим задышал ровнее, глубже, а там ивовсе захрапел ну, у меня сразу все и прошло. Том подал мне знак языком еле слышно поцокал, и мы начетвереньках поползли прочь. А как отползли футов на десять, Том прошептал, чтохочет подшутить над Джимом привязать его к дереву. Но я сказал, не надо онпроснется, шуму наделает и меня хватятся в доме. Тогда Том заявил, что у негосвечей маловато, что он проскользнет на кухню и возьмет там несколько штук. Япопытался его отговорить, сказал, что Джим опять же может проснуться и застукатьего. Однако Том решил рискнуть, так что мы пробрались на кухню, взяли трисвечи, а Том на столе пять центов оставил, в уплату. Когда мы оттуда вылезли,меня так и подмывало убраться как можно дальше, но Тому все было мало, онсказал, что просто обязан подползти на четвереньках к Джиму и сыграть с нимшутку. Я ждал его очень долго, по-моему, все было тихо, спокойно. Как только Том вернулся, мы пошли по тропе вдоль парковогозабора и скоро очутились на верхушке горы, за домом. Том сказал, что стянул сджима шляпу и повесил ее на сук, прямо над ним, а Джим всего лишь пошевелилсяслегка, но не проснулся. На следующий день Джим рассказывал, что ведьмызаворожили его, вогнали в сон, а потом прокатились на нем верхом по всему штатуи повесили его шляпу на сук, чтобы он знал, кто все это сделал. Еще через деньон уже говорил, что ведьмы на нем в Новый Орлеан ездили, а после этого, при каждомновом рассказе заезжал все дальше и дальше, и кончил тем, что объехал с ведьмамивесь белый свет и укатали они его чуть не до смерти, и всю спину ему седлом стерли.гордился он этим страшно, а других негров вроде как и замечать перестал. Ониготовы были пройти много миль, лишь бы послушать рассказ Джима, он стал самымзнаменитым в нашем округе негром. Пришлые негры обступали его, разинув рты, и разглядывали,будто диво какое. А у негров же, как они рассядутся на ночь глядя у кухонногоочага, непременно разговор о ведьмах заходит, и теперь, стоило кому рототкрыть, как Джим перебивал его и говорил: «Хм! Да что ты смыслишь в ведьмах?»,и этот негр мигом затыкался и тушевался. Монетку в пять центов Джим подвесил наверевочку и всегда носил на шее, уверяя, что это амулет, который дьявол выдалему собственноручно, сказав, что этой штукой можно исцелить кого хочешь, да ещеи ведьм вызывать в каком угодно месте, нужно только произнести над монеткойнесколько слов правда, каких именно, Джим никому не говорил. Негры, опять же,сходились со всей округи и отдавали Джиму все, что у них было, лишь бывзглянуть на эти пять центов, но никогда к ним не прикасались, потому как их жесам дьявол в руках держал. В общем, работником Джим стал никаким, уж больно ончванился тем, что знаком с дьяволом и ведьм на себе катал. Ну вот, когда мы с Томом поднялись не верхушку горы, товзглянули вниз, на городок, в нем мерцали три не то четыре огонька, наверное,там болел кто-то. И звезды сверкали над нами так красиво, а за городком лежаларека шириной в целую милю, ужасно тихая и величавая. Мы спустились с горы,нашли Джо Харпера и Бена Роджерса, а с ними еще двухтрех мальчишек, они все встарой дубильне прятались. А потом отвязали чей-то ялик,
4 проплыли две споловиной мили вниз по реке, к большой скале на склоне горы, и высадились наберег. Там мы залезли в густые кусты и Том заставил всех поклястьсяв сохранении тайны, а после показал им дырку в земле, в самой гуще кустов. Мы зажглисвечи и на четвереньках поползли по проходу. И сотни через две ярдов оказались впещере. Том ткнулся в один коридор, в другой и скоро нырнул под стену тамтакая нора была, которую никто бы и не заметил. Мы доползли по узкому лазу доподобия комнаты сырой, холодной, с запотевшими стенами, и в ней остановились.том и говорит: Ну вот, здесь мы учредим нашу банду и назовем ее Шайкой ТомаСойера. И каждый, кто захочет в нее вступить, должен будет принести клятву иподписаться кровью. Захотели, понятное дело, все. Том вытащил листок бумаги, накотором он записал клятву и зачитал ее. В ней говорилось, что каждый мальчикдолжен хранить верность банде и никогда не выдавать ни одного ее секрета; аесли кто чего-нибудь сделает мальчику из банды, то названный мальчик обязанэтого человека убить и всех его родичей поубивать тоже, и он должен не есть, неспать, пока всех их не перебьет и не вырежет на груди каждого покойника крест, которыйи есть знак банды. И никто, кроме членов банды, этим знаком пользоваться неможет, а если кто попробует, так мы на него в суд подадим, а попробует ещеразок, убьем. И если кто-нибудь из банды раскроет ее секреты, то надо будетперерезать ему горло, а после сжечь его труп и пепел везде развеять, а имя еговычеркнуть кровью из списка разбойников и больше в шайке не упоминать, апроклясть его и забыть навсегда. Все сказали, что клятва отличная и спросили у Тома, сам лион ее выдумал из своей головы? Он ответил, что кое-что выдумал, а остальноевзял из книжек про разбойников и пиратов, потому как такая клятва имеется укаждой приличной шайки. Кто-то сказал, что неплохо было бы вырезать и семьи мальчиков, которые наши секреты выдают. Том назвал это хорошей мыслью, досталкарандаш и вписал ее в клятву. И тут Бен Роджерс говорит: А вот у Гека Финна и семьи никакой нет, чего же мы с нимделать будем? Ну, отец-то у него есть, говорит Том Сойер. Отец-то есть, да поди-ка его поищи. Прежде-то он всебольше в дубильне пьяным валялся, со свиньями, но теперь его уж больше года какв наших краях не видать. Обсудили они это дело и совсем уж решили в шайку меня непринимать, говоря, что у мальчика должна быть семья или еще кто, кого можноубить, а иначе получится нечестно и несправедливо по отношению к другим членам банды.придумать, как тут быть, никто не мог, все они зашли в тупик и умолкли. Я чутьне заплакал, но тут меня вдруг осенило, и я предложил им мисс Ватсон пускайони ее убивают. И все сказали: Да, она подойдет. Правильно. Принимаем Гека. Потом каждый проколол себе булавкой палец, чтобы расписатьсякровью, ну и я тоже на той бумажке закорючку поставил. А теперь, говорит Бен Роджерс, надо решить, чем будетзаниматься наша шайка. Только разбоем и убийствами, ответил Том. Нет, а делать-то мы чего будем? Дома обчищать или, там,скот угонять Чушь! Угонять скот и прочее это не разбой, а воровство, говорит Том Сойер. А мы не воры. В ворах нет настоящего блеска. Мы будемнадевать маски, останавливать на дорогах кареты и экипажи, убивать людей изабирать их часы и деньги. А убивать обязательно? Конечно. Это самое лучшее. Правда, некоторые авторитетыиначе считают, но большинство думает, что лучше всех убивать кроме тех, когомы притащим в эту пещеру и будем держать здесь, пока они не выкупятся. Выкупятся? Это как? Ну, я не знаю. Но обычно разбойники так и поступают. Я обэтом в книжках читал, значит, и нам придется то же самое делать. Но как же мы делать-то это будем, если не знаем что онотакое?
5 Проклятье, да мы просто обязаны делать это и все. Яже тебе говорю, так в книжках написано. Ты что, собираешься против книжек идти ипоступать так, как тебе в голову взбредет? Говорить-то легко, Том Сойер, но как, бог ты мой, этапублика будет выкупаться, если мы ей ничего объяснить не сможем? Вот что яхотел бы знать. Скажи, как ты это понимаешь? Да никак я не понимаю. Ну, может, держать их, пока они невыкупятся, значит держать, пока они не помрут. А, ну вот это на что-то похоже. Это ответ. Чего же тысразу-то не сказал? Ладно, будем держать их, пока они не выкупятся до смерти,хотя так мы с ними мороки не оберемся они же все наши припасы сожрут и всевремя будут пытаться сбежать. Скажешь тоже, Бен Роджерс! Как же они сбегут, когда мы кним стражу приставим, готовую пристрелить их, если они хоть пальцем пошевелят? Стражу! Ничего себе. Выходит, кому-то придется торчать приних всю ночь и не спать только для того, чтобы следить за ними? По-моему, это дурь.почему бы просто не взять хорошую дубину да и не выкупить их всех до единого,как только они сюда пожалуют? Потому что этого в книжках нет, вот почему. Слушай, БенРоджерс, ты хочешь все делать как положено или не хочешь? Скажи. Ты полагаешь,люди, которые книжки пишут, не могут правильное от неправильного отличить, такчто ли? Полагаешь, что ты их учить будешь? Нет уж, сэр, давайте-ка выкупатьвсех как следует. Да ладно. Я не против, но, по-моему, это все-таки глупо.слушай, а женщин мы тоже убивать будем? Знаешь, Бен Роджерс, если бы я был таким невеждой, как ты,я бы вообще помалкивал. Женщин убивать, надумал тоже! Да такого ни в одной книжкене встретишь. Женщин следует приводить в пещеру и обходиться с ними, как положеновоспитанному паиньке, а после они в тебя влюбляются и домой нипочем уходить нехотят. Ну, если так, я не против, только опять же не понимаю, начерта это нужно. Этак у нас скоро в пещере протолкнуться негде будет от женщинда от тех, кто дожидается, когда его черед выкупаться придет, а разбойникам кудадеваться прикажешь? Ну ладно, рассказывай дальше, я больше ничего не скажу. К этому времени маленький Томми Барнс заснул, а когда мы егоразбудили, испугался, заплакал и сказал, что хочет домой, к маме, а бандитомбольше быть не желает. Все стали смеяться над ним, обзывать плаксой, а онвзъерепенился и заявил, что вот пойдет сейчас и расскажет всем про нашисекреты. Но Том дал ему пять центов, чтоб он помалкивал, а после сказал, чтосейчас мы все разойдемся по домам, а на следующей неделе опять соберемся иограбим кого-нибудь да убьем хоть пару человек. Бен Роджерс сказал, что каждый день ему из дома выбиратьсябудет трудно, он только по воскресеньям может, и потому предложил в следующеевоскресенье и начать, но остальные мальчики сказали, что по воскресеньям заниматьсятакими делами грешно, чем этот разговор и закончился. Все согласились, чтохорошо бы нам было сойтись как можно скорее и назначить день для разбоя, апосле выбрали Тома Сойера атаманом шайки, Джо Харпера его главным подручным иотправились восвояси. На навес я вскарабкался и в окно моей комнаты влез еще дорассвета. Новая одежда моя была вся в глине и свечном сале, а сам я устал, каксобака. Глава III. Мы садимся в«секрет» и нападаем на А-рабов Ну ладно, утром мне здорово досталось от старой мисс Ватсон за одежду. А вдова ругаться не стала, просто очистила ее от сала и глины и ужтакая была печальная, что я решил пока что вести себя получше, если удастся.потом мисс Ватсон завела меня в чулан и стала молиться, да только ничего невымолила. Она сказала, что, если я буду молиться каждый день, то получу все, очем попрошу. Куда там. Я уж пробовал. И даже получил как-то раз леску дляудочки, но без крючков. А на фига она мне без крючков-то? Я помолился и насчет крючков,раза три, а то четыре, но без толку. Тогда я попросил мисс Ватсон за
6 меняпопробовать, и она обозвала меня дураком. Почему я дурак, она не сказала, а самя, как ни ломал голову, этого не понял. И как-то раз я ушел в лес и долго сидел там, обдумывая всеэто. Я себе так говорил: если каждый может получить все, о чем он молится,почему же тогда дьякон Винн не вернул себе деньги, которые потерял, когда свининойторговать взялся? Почему вдова не вернет серебряную табакерку, которую у неесперли? Почему мисс Ватсон хоть немного жирка не нарастит? Нет, говорю я себе, ерундаэто все. Ну, пошел я к вдове, рассказал ей, что надумал, а она сказала, что молящийсяможет получить только «духовные дары». Чего это такое, я не понял, и онаобъяснила я должен помогать ближним, делать для них все, что в моих силах, сутра до вечера блюсти их интересы, а о себе и вовсе не думать. А ближние, как японимаю, это и мисс Ватсон тоже. Я снова пошел в лес, опять посидел, подумал-подумал,но так и не понял, какой от этого прок будет ближним, оно конечно, а мне-то? и решил больше на этот счет не беспокоиться, пусть все идет, как идет. Вдова,бывало, позовет меня к себе и давай рассказывать о промысле Божием слушаешьее, просто слюнки текут; а на следующий день мисс Ватсон как начнет рассуждатьо том же самом, так все и испортит. В общем, мне стало ясно, что промыслов этихдва, и тот, который у вдовы, предлагает грешнику хорошие шансы, а вот если занего возьмется промысел мисс Ватсон, то все пиши пропало. Обдумал я это ирешил, что лучше буду держаться вдовьего промысла, я, правда, так и не смог взятьв толк, что уж он такого наживет, промысел-то этот, если начнет обо мнезаботиться, я же вон какой невежественный, и бессовестный, и непослушный. Папаши моего никто уж больше года не видел и меня этоустраивало, я с ним вообще больше дело иметь не хотел. Он же только и знал, чтолупить меня, если, конечно, трезвый был и если я ему в руки давался, я ведь, когдаон в городе объявлялся, сразу в лес удирал. Ну вот, и примерно в то время егонашли утонувшим в реке, милях в двенадцати выше города, так мне сказали. Тоесть, все думали, что это он, потому как утопший был в точности его роста, весьв лохмотьях и с длиннющими волосами, в общем, вылитый папаша. Другое дело, чтопо лицу его ничего сказать было нельзя он столько времени пробыл в воде, чтоот лица ничего, почитай, не осталось. Говорили, что он плыл по реке этим самымлицом кверху. Короче, выудили его и закопали на берегу. Однако радовался янедолго, потому как вспомнил то, что всегда хорошо знал: утопленник, если онмужчина, лицом кверху плыть ну никак не может, только книзу. И я сообразил, чтоникакой это был не папаша, а вовсе утопленница в мужском платье. И мне сновастало не по себе. Я рассудил так, что рано или поздно, а мой старик объявится,хочу я того или не хочу. Месяц примерно мы проиграли в разбойников, а потом я ушел изшайки. И другие мальчики тоже. Никого мы не ограбили, никого не убили, однопритворство и больше ничего. Выбегали из леса, налетали на свинопасов или наженщин, которые ехали на рынок в телегах со всякими овощами, да и из тех ниодной к себе не увели. Том Сойер называл свиней «слитками», а репу и прочее«самосветами», и мы забирались в пещеру и хвастались нашими подвигами,рассказывали, сколько народу перебили да на скольких наши метины оставили. Но ячто-то не видел, какая нам от этого прибыль. Как-то раз Том послал одногомальчика бегать по городу с горящей головней, которую Том называл «боевымкличем» (то есть знаком, что разбойникам следует собраться вместе), а послесказал, что получил от своих лазутчиков секретное донесение дескать, назавтрав Пещерной лощине станет становищем целая орава испанских купцов и богатыха-рабов, а с ними будет две сотни слонов, да шесть сотен верблюдов, да большетысячи «бьючных» мулов и все они будут нагружены брильянтами, а охраны у нихвсе-то четыре сотни солдат, и стало быть, мы засядем в «секрет», так он сказал,всех их поубиваем и сорвем здоровенный куш. Он велел нам наострить мечи,начистить пистолеты и вообще изготовиться. Он даже на телегу с репой ни разу ненапал, не заставив нас первым делом мечи заострить да пистолеты начистить, хотямечи у нас были из реек и метловищ, а их остри хоть до посинения, ни фига онилучше не станут. Я вообще-то не верил, что нам удастся расколотить такую кучуиспанцев и А-рабов, но мне охота было взглянуть на верблюдов со слонами,поэтому на следующий день, в субботу, я, как миленький, сидел со
7 всеми в«секрете», и мы, получив сигнал, выскочили из леса и понеслись вниз по склонугоры. Да только никаких испанцев с А-рабами там не оказалось и слонов сверблюдами тоже. Всегонавсего, пикник воскресной школы, и тот для первоклашек.налетели мы на них, разогнали детишек по всей лощине, и захватили добычу:несколько булочек с вареньем ну, правда, Бену Роджерсу все же досталасьтряпичная кукла, а Джо Харперу сборник гимнов и религиозная брошюрка. А тут ещеоткуда ни возьмись учительница выскочила, так что мы всю добычу побросали идали деру. Брильянтов я ну никаких там не увидел, так Тому Сойеру и сказал. Ноон ответил, что брильянтов там было хоть завались и испанцев с А-рабами тоже,и слонов и прочего. «Чего же мы их тогда не увидели?» спросил я. А Томсказал, что, если бы я не был таким неучем и прочитал книжку, котораяназывается «Дон Кихот», так сразу все понял бы и никаких вопросов не задавал.сказал, что во всем виноваты заклинания. Дескать, и сотни солдат там были, ислоны, и сокровища, и прочее, однако наши враги, он их магами назвал, обратиливсе это в воскресную школу просто по злобе. Я сказал, ладно, тогда нам надоизловить этих магов. А Том обозвал меня олухом. Да маг, говорит он, может вызвать прорву джиннов иони тебя в лапшу изрубят, ты и «мама-папа» сказать не успеешь. Они же всеростом с дерево, а толщиной в церковь. Ладно, говорю, а положим, мы разживемся джиннами,которые нам помогать будут, смогут они эту прорву расколошматить? Как это ты ими разживешься? Не знаю. Те же их как-то добывают. Ну, те, те трут старую жестяную лампу или железноекольцо, вот джинны сразу и сбегаются с громом, молниями и клубами дыма, ичего им не прикажешь, все тут же и сделают. Им, знаешь ли, ничего не стоитцелую дроболитную башню из земли с корнем выдрать и треснуть ею по башкедиректора воскресной школы да и вообще кого угодно. А кто ж это их сбегаться-то заставляет? Как это, кто? Тот кто лампу трет или кольцо. Они рабытого, кто владеет кольцом или лампой, и делают все, что он им велит. Велитпостроить дворец в сорок миль длиной из одних брильянтов и наполнить его докрыши жевательной резинкой или чем он захочет, а заодно уж притащить из Китаядочь императора, чтобы он на ней женился, и они обязаны все это выполнить, даеще и до того, как солнце взойдет. Мало того: они обязаны твой дворец по всей странетаскать, куда тебе только захочется, понял? Ну ладно, говорю я, только, помоему,простофили они, эти твои джинны, могли бы и дворец прикарманить, и собой воттак вот вертеть не позволять. Больше того, будь я одним из них, послал бы я этогопроходимца с лампой в Иерихон загнал, вместо того, чтобы бросать все мои делада мчаться к нему, как только он ее потрет. Скажешь тоже, Гек Финн. Да ты просто обязан являться к нему, если он ее потер, хочешь не хочешь. Да? Это когда я ростом с дерево, а толщиной, как церковь?ладно, явлюсь я к нему, но только, спорим на что хочешь, а он у меня вдва счета залезет на самое высокое дерево, какое найдется в округе. Какую ты чушь несешь, Гек Финн, просто уши вянут. Тебе,по-моему, ничего втолковать нельзя болван-болваном. Дня два или три я все это обмозговывал, а после надумал сам проверить,правду Том говорил или нет. Разжился старой жестяной лампой и железным кольцом,ушел в лес и тер их там, тер, пока не вспотел, как индеец, и все прикидывал,какой я дворец построю, да как его продам; но так ничего и не добился, никакиеджинны ко мне не прискакали. И я решил, что вся эта ерунда очередное враньетома Сойера. Я так понимаю, что сам-то он верил и в А-рабов, и в слонов, ну а уменя на этот счет другое мнение. Самая что ни на есть воскресная школа, пробунегде ставить. Глава IV. Пророчествоволосяного шара Ну и вот, прошло месяца три или четыре, зима была в самомразгаре. Я чуть не каждый
8 день ходил в школу, читать выучился и даже писатьнемного, а таблицу умножения вызубрил аж до шестью семь тридцать пять правда,дальше у меня дело не пошло, да, думаю, и не пойдет, проживи я хоть целую вечность.вообще я в этой самой математике никакого смысла не вижу. Поначалу у меня от школы просто с души воротило, номало-помалу я начал к ней привыкать. Если совсем уж невтерпеж становилось, я еепрогуливал, а на следующий день меня, понятное дело, пороли и это шло мне напользу, как-то так встряхивало. В общем, чем дольше ходил я в школу, тем легчемне становилось. И к порядкам в доме вдовы я тоже стал привыкать, не так уж онименя теперь и донимали. Жить под крышей и спать в кровати штука, конечно, нелегкая,но я, пока холода не наступили, удирал иногда в лес и отсыпался тампочеловечески, отдыхал. Старая жизнь нравилась мне куда больше, однако я понемногусвыкался с новой и, в общем, понял, что и она тоже ничего себе. Вдова говорила,что я делаю успехи медленно, но верно, что у меня это неплохо получается.что ей за меня не стыдно. И вот, как-то утром опрокинул я за завтраком солонку. Хотеля побыстрее схватить щепотку соли и бросить ее через левое плечо, чтобы невезениеотвести, но тут встряла мисс Ватсон и соль мне взять не позволила. «Убери руки,гекльберри, говорит, не можешь ты не насорить!» Вдова за меня заступилась,да ведь добрым словом злую судьбу не отвадишь, уж я- то знаю. Вышел я послезавтрака из дому перепуганный, просто до дрожи, и все гадал с какой стороныменя стукнет и чем. От некоторых напастей увернуться, худо-бедно, а можно, нотут был не тот случай, так что я и не рыпался просто брел нога за ногу,приуныв, да по сторонам озирался. Ну, дошел я по парку до высокого дощатого забора, перебралсячерез него там для этого ступеньки такие были устроены. А утром снежок выпал,с дюйм примерно, и я увидел на нем чьи-то следы. Кто-то поднялся от карьера,постоял немного у перелаза, а после пошел вдоль забора. Странно стоял-стоял человек,а в парк так и не сунулся. Я собрался было пройтись по следам, но сначаланагнулся, чтобы получше их рассмотреть. В первый-то миг я ничего не увидел, ноуж во второй Крест из гвоздей на каблуке левого башмака, чтобы, значит, чертейотваживать. Через секунду я уже несся вниз по холму и все оглядывался набегу, но, правда, так никого и не увидел. И очень скоро оказался в доме судьитэтчера. А тот и говорит: Что-то ты совсем запыхался, мой мальчик. Тебе нужны твоипроценты? Нет, сэр, отвечаю я, а что, есть проценты? О да, вчера вечером поступили, за полгода больше стапятидесяти долларов. Для тебя это целое состояние. Знаешь, давай-ка я присоединюих к шести тысячам, а то ведь, если ты их возьмешь, так потратишь ни на что. Нет, сэр, говорю, не хочу я их тратить. Не нужны онимне и шесть тысяч тоже не нужны. Я хочу, чтобы вы их себе взяли, хочу вам ихотдать вместе с шестью тысячами. Он удивился. Не мог понять, что на меня нашло. И говорит: Постой, мой мальчик, что ты этим хочешь сказать? Я говорю: Пожалуйста, не задавайте мне никаких вопросов, простовозьмите деньги, ладно? А он говорит: Совсем ты меня с толку сбил. С тобой случилось что-нибудь? Прошу вас, возьмите деньги, говорю я, и ни о чем неспрашивайте тогда мне врать не придется. Он некоторое время вглядывался в меня, а потом говорит: Ага-а! Кажется, понял. Ты хочешь продать мне все,чем владеешь, продать, а не отдать. Очень правильная мысль. Потом он написал что-то на листке бумаги, перечиталнаписанное и говорит: Ну, так; видишь, тут сказано: «за вознаграждение». Этозначит, что я купил у тебя твои деньги и заплатил за них. Вот тебе доллар,получи. И распишись вот тут. Я расписался и ушел.
9 У Джима, негра мисс Ватсон, был волосяной шар размером сдобрый кулак Джим добыл его из бычьего сычуга и гадал по нему. Говорил, что вшаре засел дух, который все на свете знает. Ну и я тем же вечером пошел к немуи сказал, что папаша мой вернулся, это ж я его следы на снегу видел. И мнехотелось узнать, что он задумал, и надолго ли здесь задержится. Джим вытащилволосяной шар, пошептал над ним что-то, потом поднял его повыше и уронил. Шаршлепнулся на пол и откатился примерно на дюйм. Джим попробовал еще раз, и еще то же самое. Тогда Джим опустился на колени, приложил к шару ухо, прислушался.без толку Джим сказал, что шар говорить с ним не хочет. Он, дескать, иногдазадаром разговаривать не желает. Я сказал, что у меня есть старый осклизлый четвертак, поддельный, проку от него все равно никакого, потому что на нем сквозь слойсеребра медь проступила, да его и так никому не сбагришь, даже без меди, ужбольно он скользкий, будто салом намазанный, сразу видно, что это за добро.(насчет выданного мне судьей доллара я решил помалкивать.) В общем, монета,конечно, никудышная, сказал я, но, может, шар ее примет, может, он разницы-то ине заметит. Джим понюхал четвертак, покусал, потер в пальцах и сказал, чтознает, как сделать, чтобы шар принял его за настоящий. Надо, говорит, надломитькартофелину, засунуть в нее четвертак и оставить там на ночь, а наутро от медии следа не останется, да и сальным он больше не будет, так что любой человек вгороде примет четвертак, не моргнув глазом, а уж волосяной-то шар тем более.вообще говоря, насчет картофелины я и раньше все знал, да както забыл. Джим засунул четвертак под шар, снова встал на колени,прислушался. И сказал, что на этот раз шар в полном порядке. Сказал, что, еслимне охота, он готов все мое будущее рассказать. Я говорю, ну давай. В общем,волосяной шар поговорил с Джимом, а Джим мне все передал. Вот так: Ваш отец покамест и сам не знает, что ему делать. Тоговорит, что уйдет отсюда, а потом говорит останусь. Вам лучше всего сидетьтихо пускай старик сам все решит. Вокруг него два ангела крутятся. Один весьбелый, аж светится, а другой черный. Белый наставляет его на правильный путь,но, как только наставит, тут же подлетит черный и все дело изгадит. И который,в конце концов, верх возьмет, сказать пока ну никак нельзя. Зато у вас всебудет хорошо. Ждут вас в жизни большие горести, но и большие радости тоже ждут.придется вам и битым быть, и поболеть, но вы каждый раз будете поправляться. Ивстретятся вам в жизни две женщины. Одна вся такая светлая, а другаячерноволосая. Одна богатая, другая бедная. Вы первым делом женитесь на бедной,а уж потом на богатой. Главное, держитесь подальше от воды, не рискуйте собой,потому как вам суждено быть повешенным. Ладно, зажег я свечу, поднялся в мою комнату, а там папашасидит собственноличной персоной. Глава V. Папашаначинает новую жизнь Я быстро закрыл дверь, повернулся к нему ну, точно, онсамый, папаша. Всю жизнь я его боялся, уж больно часто он меня дубасил. Думал,и теперь со страху помру, однако уже через минуту понял, что ошибся, то есть,понял после первого, как говорится, потрясения, от которого у меня духперехватило, потому что уж больно неожиданно он появился, а после, гляжу, небоюсь я его, и все тут. Лет ему было около пятидесяти, на эти годы он и выглядел.волосы долгие, спутанные, сальные и на лицо свисают, а за ними глазапоблескивают так, точно он в кустах сидит. И все сплошь черные, без седины,как и длинные, взлохмаченные бакенбарды. А в лице ни кровинки то есть, там,где его вообще видно, лицо-то; белое оно было, но не как у человека с оченьбелой кожей, а как у больного, до того белое, что взглянешь на него и мурашкипо коже бегут белое, точно квакша, точно рыбье брюхо. Ну а одежда сплошныеотрепья. Сидел он, положив ногу на ногу, башмак на той, что сверху лежала, давноразодрался, два пальца наружу торчали, и он ими этак пошевеливал время отвремени. А шляпа его на полу валялась старая черная войлочная шляпа с широкимиполями и продавленным, точно дно старой кастрюльки, верхом.
10 Я постоял, глядя на него, он посидел, на меня глядя и легонькопокачиваясь вместе со стулом. Потом я поставил свечу на пол и только тутзаметил, что окно поднято, значит он сюда по навесу залез. Оглядывал он меня,оглядывал, а потом и говорит: Какой ты весь расфуфыренный, это ж надо. Думаешь, небось,что важной персоной заделался, а? Может, думаю, а может, и нет, отвечаю. Ты язык-то попридержи, говорит он. Ишь какой спесинабрался, пока меня тут не было. Ну ничего, я из тебя дурь повытрясу. Говорят,ты еще и ученый стал читать-писать выучился. Думаешь, ты теперь лучше отца,раз он ничего такого не умеет? Так я и это из тебя вытрясу. Кто это тебесказал, будто ты на меня теперь сверху вниз смотреть можешь, а? Кто? Вдова. Вдова сказала. Вдова, да? А кто сказал вдове, что она имеет право совать носв дела, которые ее не касаются? Никто не говорил. Ладно, я ее отучу лезть, куда не просят. А теперь слушай ты эту свою школу брось, понял? Я им всем покажу, где раки зимуют научилимальчишку от отца рыло воротить, я, мол, не то, что он, я получше буду. Смотри,поймаю тебя около школы, тебе же хуже будет, слышишь? Да твоя мать и вовсечитать-писать не умела, так и померла. И никто в нашей семье не умел и тоже всепомерли. Я и сам не умею, а ты, вона, раздулся от важности. Не такой я человек,чтобы это терпеть, понял? Ну-ка, давай, почитай мне, а я послушаю. Я взял книжку, начал читать что-то про генерала Вашингтона,про войны. Он с полминуты слушал, а потом как даст ручищей по книжке, она иполетела через всю комнату. И говорит: Ну так. Читать ты умеешь. А я было не поверил, когда тысказал. Теперь слушай: чтоб я этого чванства больше не видел. Не потерплю. Я затобой послежу, умник, и если поймаю возле школы, шкуру спущу. Ты у меня ахнутьне успеешь, как я тебя в правильную веру обращу. Надо ж, послал бог сыночка! Потом он взял со стола синюю с желтым картинку, изображавшуюкоров и с ними мальчика, и говорит: А это что такое? Это мне за хорошую учебу выдали. Папаша разодрал картинку пополам и говорит: Я тебе кой-чего получше выдам плетью из воловьей кожи. Тут он примолк, только под нос себе бурчал что-то, просиделтак с минуту, а после и говорит: Выходит, ты у нас теперь фифа надушенная, так что ли? Утебя и кровать с простынками, и зеркало, и даже ковер на полу, а родной отецпускай, значит, со свиньями дрыхнет в старой дубильне. Послал бог сыночка. Ничего,я из тебя эту спесь вышибу. Ишь, важный какой стал, да еще и разбогател,говорят. Это как же? Врут они все, вот как. Ты, это, не забывай, с кем разговариваешь. Ятерпел-терпел, да надо ж и меру знать, так что ты мне не дерзи. Я уж два днякак в городе, тут только и разговоров, что про твое богатство. И внизу по реке мнетоже про него рассказывали. Я потому и вернулся. Завтра отдашь мне эти деньги они мне нужны. Нет у меня денег. Врешь. На них судья Тэтчер лапу наложил. А ты их забери.они мне нужны. Я ж говорю, нет у меня денег. Спросите у судьи Тэтчера, онвам то же самое скажет. Ладно, хорошо. Я спрошу. Он у меня мигом раскошелится илия не знаю, что сделаю. Ну-ка, говори, сколько у тебя сейчас в кармане лежит.давай все сюда. Только один доллар, и я хотел Очень мне интересно знать, чего ты хотел а ну, вытаскивай! Отобрал он у меня монету, куснул ее, чтобы проверить,настоящая ли, а потом сказал, что
11 пойдет в город виски купить, а то у него,дескать, весь день во рту ни капли не было. А когда вылез на навес, сунулголову обратно в окно и обругал меня за то, что я спеси набрался и нос от неговорочу; и только я решил, что он ушел, как папаша опять в окно вставился исказал, чтобы я помнил насчет школы, потому как он сядет около нее в засаду и,если я эту дурь не брошу, то вздует меня. На следующий день он напился, пошел к судье Тэтчеру, обругалего по всякому и потребовал, чтобы судья отдал ему деньги, а тот не отдал, ипапаша заявил что отсудит их. Судья с вдовой сами пошли в суд просить, чтобы меняотобрали у папаши и отдали кому-нибудь из них на попечение, однако судья у насбыл новый, только что назначенный, и старика моего совсем не знал; он сказал,что судам не следует лезть в такие дела и разрушать семьи, что ему не хочетсяразлучать ребенка с отцом. В общем, пришлось вдове с судьей Тэтчером эту затею оставить. Папаша до того обрадовался, что прямо места себе не находил.сказал, что если я не добуду ему денег, так он меня до смерти запорет. Я занялу судьи Тэтчера три доллара, папаша забрал их, напился и чуть не до полуночи колобродилпо всему городу ругался, орал, вытворял бог знает что и бил в жестянуюсковородку; ну его и упрятали в кутузку, а на следующий день суд засадил еготуда на неделю. Однако папаша сказал, что он доволен, что он своему сынуголова и еще покажет ему, почем фунт лиха. А когда его из тюрьмы выпустили, новый судья заявил, чтонамерен сделать из него человека. Привел он папашу в свой дом, одел во всечистое, усадил завтракать со своей семьей, и обедать, и ужинать тоже, в общемпринял, что называется, как родного. А после ужина судья долго толковал с нимоб умеренности, так что мой старикан расплакался и сказал, что был дураком, которыйпустил свою жизнь псу под хвост, но уж теперь он начнет жить заново и станетчеловеком, за которого никому краснеть не придется, и надеется, что судьяпоможет ему, не станет смотреть на него свысока. Судья сказал, что готов обнятьего за такие слова и сам расплакался, и жена его тоже; а папаша заявил, чтоникто его раньше не понимал, и судья сказал, что верит этому. Ну, мой старикначал объяснять, что для падшего человека сочувствие первое дело, а судья сним согласился, и оба они еще немножко поплакали. А когда пришло время спатьложиться, папаша встал, протянул перед собой руку и говорит: Посмотрите на нее, джентльмены и все леди; коснитесь ее ипожмите. Это рука, которая была рукой свиньи, но больше она не такая, теперьэто рука человека, который начал новую жизнь и скорее умрет, чем вернется кстарой. Поимейте в виду эти слова и не забывайте это я их сказал. Теперь эторука чистая, пожмите ее, не бойтесь. Ну, они ее, конечно, пожали друг за дружкой, все, кто тамбыл, и каждый пустил слезу. А жена судьи даже поцеловала ее. Потом мой старикдал обет нипочем больше не пить, судья все за ним записал, а папаша под этимделом крестик поставил. А после этого его отвели в прекрасную комнату длягостей, да только ночью на него жуткая жажда напала, так что он вылез на крышуверанды, спустился с нее по столбу, обменял свой новый костюмчик на бутыльдешевого пойла, влез обратно и от души повеселился; а когда стало светать, он,пьяный, как сапожник, снова полез на крышу, сверзился с нее и сломал руку, даеще и в двух местах и уж было замерз там до смерти, но после рассвета кто-тона него наткнулся. А когда они пошли взглянуть на комнату для гостей,оказалось, что по ней плавать можно был бы лот, чтобы глубину промерять. Судья здорово обиделся. Сказал, что, как он себе понимает,моего старика если и можно исправить, то только хорошим зарядом картечи, адругого способа он, судья, не видит. Глава VI. Папашасражается с Ангелом Смерти Ну вот, старик мой довольно скоро поправился и опятьпринялся за свое. Первым делом он затеял судиться с судьей Тэтчером, чтобы тот емуденьги отдал, а следом взялся за меня, пытаясь отвадить от школы. Пару раз онменя изловил и отколошматил, но я все равно продолжал ходить туда и научилсяувиливать от него и удирать. Раньше-то меня в школу не шибко тянуло, но теперья решил, что буду ходить в нее исправно папаше на зло. Суд не
12 спешил походило на то, что до разбирательства дела они там и вовсе никогда не дойдут,так что я время от времени занимал у судьи два-три доллара и отдавал их, чтобыизбежать взбучки, папаше. Получив деньги, он каждый раз напивался, а напившись,каждый раз куролесил по всему городу и его каждый раз сажали в тюрьму. Папашуэто устраивало самая подходящая для него была жизнь. Он все время слонялся вокруг дома вдовы Дуглас и, в концеконцов, она сказала папаше, что если он это дело не оставит, ему придется несладко.ну, тут уж он совсем взбеленился. Заявил, что покажет всем, кто Геку Финну хозяин.и как-то весной выследил меня, изловил и увез в ялике на три мили вверх пореке, а там пересек ее и высадился на лесистом иллинойском берегу, в такомместе, где не было никакого жилья, а только одна сложенная из бревен хижинкастояла в лесу, да в таком густом, что найти ее, не зная, где она, было никакневозможно. В ней он меня и держал все время, не давая никакойвозможности сбежать. Мы жили в старой лачуге, дверь папаша всегда на замокзапирал, а ключ прятал на ночь под подушку. У него было ружье спер где-то,так я понимаю, и мы охотились, ловили рыбу, тем и жили. Время от времени, он уходилна три мили вниз, к переправе, и там обменивал рыбу и дичь на виски, а послеприносил его домой, напивался и приятно проводил время, лупцуя меня. Вдова, вконце концов, выяснила, куда я заподевался, и прислала одного человека, чтобы тотпопробовал меня забрать, но папаша шугнул его, пригрозив ружьем, да я в сскором времени и привык к такой жизни, все в ней было хорошо кроме побоев. Жизнь была неспешная, приятная лежишь день-деньской дапокуриваешь или рыбку ловишь и никаких тебе учебников. Прошло два месяца слишком, одежда моя вся изодралась, запачкалась, а я перестал даже понимать, чтоуж мне так нравилось у вдовы там и умываться надо было, и есть с тарелки, ипричесываться, и ложиться по часам, и вставать по ним же, и с книжкойкакой-нибудь ко мне вечно приставали, да еще старая мисс Ватсон меня все времяпилила. Возвращаться туда я больше не хотел. Ругаться я у вдовы почти разучился,потому как ей это не нравилось, а тут опять начал, папаша ничего против неимел. В общем, с какой стороны ни взгляни, жизнь в лесу была самая что ни наесть приятная. Другое дело, что папаша приладился дубасить меня ореховойпалкой, и вот это сносить было трудно. У меня уже вся спина рубцами покрылась. Даон еще и уходил слишком часто и всякий раз запирал меня в хижине. Однажды запери исчез аж на три дня. Ужас как мне было одиноко. Я даже решил, что он утонул итеперь мне отсюда не выбраться. Ну, перепугался, конечно. И сказал себе, чтонадо придумать какой-то способ бегства. Я уже много раз пытался найти лазейкунаружу, да все не получалось. Окно у нашей хибары было такое, что в него исобака не протиснулась бы. По дымоходу я тоже вылезти не мог, он был слишкомузким. Дверь толстая, сколоченная из крепких дубовых досок. Папаша усердно следилза тем, чтобы, уходя, не оставлять в лачуге ни ножа, ни еще чего-нибудь я ее,наверное, раз сто всю обшарил, только этим и занимался, потому как больше мневремя скоротать было нечем. Однако в те три дня я, наконец, кое-что нашел старую, ржавую ножовку без ручки, засунутую кем-то между одним из стропил идощатой крышей. Смазал я ее и принялся за работу. В глубине лачуги, прямо застолом, висела прибитая к стене старая конская попона, не позволявшая ветру,когда он задувал в щели между бревнами, гасить свечу. Я залез под стол,приподнял попону и начал отпиливать кусок бревна, достаточно толстого, чтобы ямог пролезть в дыру, которую выпилю. Работа была, конечно, долгая, однако япочти уж закончил ее, когда услышал в лесу выстрел папашиного ружья. Ябыстренько устранил все следы моих трудов, опустил попону и спрятал пилу, а тути он явился. Настроение у него было паршивое как, впрочем, и всегда. Онсказал, что побывал в городе и все там идет из рук вон плохо. Его адвокатуверяет, что сможет выиграть дело и отсудить деньги, нужно только, чтобыпроцесс, наконец, начался, однако существует множество способов отсрочить его,и судья Тэтчер все их знает. А еще он сказал, будто ходят разговоры о другомпроцессе, насчет того, чтобы отобрать меня у папаши и отдать под опеку вдовы и,если верить этой болтовне, на сей раз так оно и случится. Это меня здоровонапугало,
13 потому как я вовсе не хотел возвращаться к вдове, снова влезать втесный костюмчик и становиться цивилизованным, как они это называют, человеком.ну, тут старик мой начал ругаться и обложил дурными словами вся и всех, когосмог припомнить, а потом обложил, чтобы уж наверняка никого не пропустить, повторому разу, и кончил тем, что охаял всех скопом, в том числе и тех, кого он незнал по имени, и потому, когда добирался до одного из них, говорил просто какего там и шел дальше. Папаша заявил, что еще посмотрит, как это вдова заполучитменя. Он, дескать, будет держать ухо востро и, если кто попытается заявитьсясюда и шутки с ним шутить, так он знает милях в семи-восьми отсюда местечко, вкотором спрячет меня, и пусть они тогда ищут хоть до упаду, все равно ни чертане найдут. И от этого мне тоже стало не по себе, но всего на минуту: я решил,что дожидаться здесь, пока он это проделает, не стану. Старик велел мне сходить к ялику, перенести в лачугу то, чтоон привез. В ялике лежал мешок с кукурузной мукой, фунтов на пятьдесят,здоровенный кусок копченой грудинки, патроны, четырехгалонная бутыль виски,старая книга и две газеты, это чтоб пыжи делать, и немного пакли. Явыгрузил все это на берег и присел отдохнуть на носу ялика. Посидел, подумал, ирешил, что, удирая, прихвачу с собой ружье и лески и укроюсь в лесу. На одномместе подолгу оставаться не буду, а стану бродить по округу, все больше ночами,кормиться охотой да рыбалкой и забреду так далеко, что ни папаша, ни вдованипочем меня не отыщут. Я так увлекся этими мыслями, что про время и думатьзабыл пока не услышал, как папаша орет, интересуясь, заснул я или утоп. Перетащил я все в лачугу, а тут и стемнело. Пока я готовилужин, папаша пару раз приложился к бутылке и вроде как разогрелся, и снованачал рвать и метать. В городе он напился, ночь провел в канаве, так чтосмотреть на него было одно удовольствие. Ну, вылитый Адам, только что вылепленныйиз глины. Обычно, когда виски ударяло ему в голову, он принимался обличатьправительство, то же самое произошло и теперь. Правительство, называется! Да вы посмотрите, на что оно похоже,ваше правительство. Закон у них, видишь ли, такой есть, чтобы у человека сынаотбирать родного сына, на которого он столь трудов положил, столько сил иденег потратил, чтобы его вырастить. Да, а когда он, наконец, воспитал сына,чтобы тот, значит, работать мог, чтоб заботился об отце, дал ему отдохнуть, тутсразу закон этого сына хвать! И это правительство? Пустое место, вотчто это такое! Ихний закон принимает сторону судьи Тэтчера, помогает ему неподпускать меня к моей же собственности. Что он делает ваш закон, а? Беретчеловека, у которого шесть тысяч долларов в банке лежат, если не больше, изасовывает его в развалюху вроде этой, и заставляет носить одежду, в которой исвинья-то постыдилась бы на люди выйти. И они называют это правительством! Иди,добейся от такого правительство, чтобы оно твои законные права соблюдало. Меняиногда так и подмывает уехать из этой страны навсегда, бросить ее на произволсудьбы, и все. Да, я им так и сказал, прямо в лицо судье Тэтчеру сказал.меня многие слышали, все подтвердят. Говорю: да я за два цента бросил бы вашупоганую страну и больше к ней близко не подошел бы. Так и сказал. Вы посмотритена мою шляпу, говорю, если ее можно назвать шляпой, сверху вся драная, а поляниже подбородка свисают, это разве шляпа? Да если б я печную трубу на башкунапялил, и то красивее вышло бы. Смотрите, смотрите, говорю, вот какую шляпуносит человек, который был бы в этом городе богаче всех, если б ему позволили своиправа отстоять. Да уж, отменное у нас правительство, лучше некуда. Ну вотсам посуди. Был там у них один свободный негр из Огайо мулат, почти такой жебелый, как мы с тобой. Рубашку он носил такую белую, каких ты и не видел, ишляпа у него была самая роскошная, во всем городе не нашлось бы человека,который так хорошо одевался, да он еще и золотые часы на цепочке носил, и тростьс серебряным набалдашником, а сам весь седой такой, ну, первейший набоб вовсем штате, чтоб его! И что ты думаешь? Уверяли, будто он профессор в колледжеи на всяких языках говорит, и все не свете знает. Но и это не все. Мне сказали,что у себя дома он даже голосовать может. Я чуть не упал. И думаю, куда катитсяэта страна? Как раз день выборов был, я бы и сам пошел, проголосовал, если быне выпил малость, так что меня ноги