Прага за двоеточием чешского и русского авангарда
Хотя в чешскую столицу поэт и филолог Сергей Бирюков приехал впервые, в литературной Праге он, вне всяких сомнений, старожил, и ее топография ему прекрасно знакома, прежде всего «квартал ХХ века» – набережная Сюрреалистов, проспект Поэтизма, улица Незвала, площадь Тейге. Пусть на карте реального города вы их и не найдете, нить авангардизма безошибочно ведет по пражским переулкам, где возникает то «повышенное напряжение формы», о котором говорит Сергей Бирюков.
Франц Бопп глядит в окно, он видит в нем Соссюра, Соссюр идет в кино, где Гумбольдт ждет давно. Петух-широкохвост, как будто на смех курам над фонологией клюет жемчужное зерно.
Свою поэзию он связывает с традицией русского футуризма, его тексты переведены на многие европейские языки. В Чехию стихи Сергея Бирюкова попали раньше него самого – в переводе Алены Махониновой. А в Прагу поэт приехал только недавно – чтобы выступить на фестивале Kulturus.
Князь Трубецкой, зачем ваш вывод так поспешен? – спирантов век еще совсем не предрешен. Но звук еще живой за горлышко подвешен, и в Данию бредет из Праги Якобсон.
– Пражский лингвистический кружок, Роман Якобсон, князь Николай Трубецой. Какую роль они играют в вашей биографии как литературоведа?
Пражский лингвистический кружок – тайный пароль лингвистов в СССР
– Масонской ложей?
– Именно. Кроме того, лично для меня Якобсон был важен тем, что именно здесь, в Праге, в 1921 году он написал и издал работу «Подступы к Хлебникову», а Хлебников для меня – фигура номер один в русской поэзии ХХ века.
– Можно сказать, что именно Пражский лингвистический кружок послужил для вас мостиком и в чешскую культуру?
– Безусловно, ведь в его работе участвовали и чешские лингвисты, и чешская лингвистика тоже была для нас огромным стимулом, и когда в 1970-е гг. вышел сборник «Структурализм "за" и "против"», где были и работы чешских исследователей, это стало очень важным событием.
– Вы говорили, что ваш интерес к чешской литературе у вас был так велик, что, хоть вы и были русистом, одну из своих работ написали о Витезславе Незвале.
Франц Бопп глядит в окно, чтоб видеть Якобсона, но слишком едок дым, и кончилось кино.
Перед нами предстал поэт огромной силы – Витезслав Незвал
– В отличие от Ярослава Сейферта, Незвал был в СССР «разрешен» как поэт, лояльный режиму, его было позволено переводить…
– Да, и мы это понимали. Однако все это оставалось на втором плане, поскольку перед нами предстал поэт огромной силы и высокого уровня. Как известно, Незвалом очень увлекался Иосиф Бродский, который даже посвятил ему стихотворение «На Карловом мосту ты улыбнешься, переезжая к жизни еженощно. ». И, конечно, незваловские «Прага с пальцами дождя», «Женщина во множественном числе»«входили в нас» тогда и помимо переводов – нам иногда удавалось читать эти стихи и по-чешски. Учась на третьем курсе филфака Тамбовского педагогического института, я написал работу о Незвале и группе «Девятсил», прослеживая его путь перехода от поэтизма к сюрреализму, хотя чешская литература и не входила в нашу программу. Чешской поэзиий занимались и те студенты, кто сам писал стихи, а в прозе меня очень интересовал Карел Чапек.
Чешская амплитуда авангарда
– У вас есть работа «Амплитуда авангарда». Если рассматривать в общеевропейском смысле, с учетом вашего опыта работы в Германии, какое место занимает чешский авангард?
– В пражском музее «Кампа» я побывал на выставке чешских сюрреалистов, где я увидел работы Купки и Штырского, который входил в группу «Девятсил». Мне было очень интересно увидеть это живьем, поскольку многое я знал в репродукциях. Я думаю, что чешский авангард — очень сильный и глубокий, и, разумеется, он вписывается в эту амплитуду — пространственную и временную. Я видел коллажи Карела Тейге — это очень интересная ретроспекция, протянутая к современности. Моя идея по поводу авангарда состоит в том, что это – незаконченное движение.
– Оборванное?
– Да, оно было оборвано, причем не только в странах, где был социализм; оборванное движение, которое позже продолжилось. И если ранний авангард был, пользуясь термином Игоря Смирнова, «историческим», то авангард второй половины ХХ века я называю «внеисторическим» – в гегелевском понимании. Авангардисты не уходят на пенсию!
Швейк как оживление советского и российского пейзажа
– Какое место в «русском литературном сознании» вы как филолог отводите чешской литературе?
– После недавней премьеры «Похождений бравого солдата Швейка»в Александринском театре Петербурга Дмитрий Быков прочитал лекцию, объяснив, наконец, петербуржцам суть этого персонажа. Швейк остается на слуху и у новых поколений русских читателей. Почему?
– Есть некая поведенческая близость, тот же пацифизм… Второе чешское имя – это, конечно, Карел Чапек, его «Средство Макропулоса». В конце 1960-х – начале 1970-х театры часто обращались к этому произведению. Думаю, к Чапеку были неравнодушны многие, и он оказал влияние, например, на братьев Стугацких. Я вспоминаю здесь также Яна Отченашека – «Хромой Орфей», «Ромео, Джульетта и тьма». Это чрезвычайно психологически сильная литература. В конце 1960-х гг. я играл в молодежном театре Тамбова, и мы репетировали «Ромео, Джульетта и тьма», где я играл Ромео. Тогда, увы, мы не смогли продвинуться дальше репетиционного процесса. Хотя это литература военного времени, психологические коллизии, переданные Отченашеком, – вне времени и пространства.
Цвет и фактура – город, который ошеломляет
– Во времена социализма переводы с чешского были частью государственной политики СССР. А сейчас что-то переводится? Есть ли к этому какой-то интерес? Ведь последнее имя, которое на слуху – Милан Кундера.
– В начале 2000-х гг. в России вышел большой том современной чешской поэзии, где очень много имен. Это сделал Сергей Главюк – большой подвижник, выпустивший несколько сборников современной славянской поэзии. Имена и стихи есть, но вокруг них отсутствует аура для «презентации авторов».
– Вернемся к Праге. Вы попали в этот город в первый раз – каким было ваше первое впечатление как поэта? Звук? Цвет? Фактура?
– Скорее, фактура и цветовая гамма – я был в музее Кафки и галерее «Кампа», где погружался в цвет. Наверное, я видел Прагу глазами художников, и это впечатление перенес на сам город. Город ошеломляет. С моим другом Евгением Деменком мы прошли 16 тысяч шагов – у нас был счетчик. Обычно города запечатлеваются в моих стихах, и Прага не должна «убежать» – я хочу ее «поймать», и, возможно, это будет связано с чешской поэтической аурой.
– Прага оказалась такой, как вы ее представляли, или другой? Ведь вы ехали сюда с огромным «багажом», зная, кто жил и бывал здесь раньше.
– Прага оказалась даже больше того, чем я себе представлял. «Багаж», конечно, подспудно присутствовал, однако это — виртуальное знание, а когда ты реально попадаешь в это место, видишь собственными глазами, проходишь своими ногами, – совсем другое.
Болезнь под названием «Кафка»
– Мой друг, известный славист Томаш Гланц, узнав, что я еду в Прагу, поделился адресами — где жил Незвал, Тейге, Цветаева. И я рад, что побывал в этих домах, ощутил присутствие этих людей. Меня поразил дом, где жил Карел Тейге, – в стиле «Баухаус», очень гармонирующий с его личностью.
– Не миновали вы, видимо, и Франца Кафку, которого называют «интуитивным сюрреалистом»?
– С ним у меня тоже был «роман» – рассказы Кафки в 1968 г. вышли в Советском Союзе, и мы их инсценировали еще в студенческие годы. Некоторые из нас были больны Кафкой – его надо было каким-то образом пережить. Я рад, что мне удалось побывать в уникальном музее Кафки в Праге – по-моему, такого музея нет больше нигде.